В.В. СорокинНовое небо над новой землей (размышления над Библией)  Пути земные Пути земные Одной из наиболее показательных в этом отношении является Книга Екклесиаста. Написана она, вероятнее всего, около III века, хотя в тексте есть стихи (являющиеся, по-видимому, позднейшей псевдонимической вставкой), указывающие на принадлежность её Соломону (Еккл. 1:1, 12). Уже само название говорит о том, что автор её был связан с синагогой («екклесиаст», евр. кохелет, значит, собств., «проповедник»). Книга эта имеет непосредственное отношение к хокмической литературе: основной темой её является вопрос о мудрости и о смысле жизни (Еккл. 1:13). Впрочем, уже пролог этой Книги (Еккл. 1:2-11), как бы опережая рассуждение, говорит о бессмысленности бытия мира. Мир, каким его видит Екклесиаст, — это в известном смысле полная противоположность миру, который видят пророки и псалмопевцы, готовые петь «новую песнь» (Пс 33:3; Пс 96:1; 98:1; Ис 42:10) о новом творении (Откр 21:5; ср. Еккл. 1:9). Это — вечный и неизменный, и в этой вечности и неизменности бессмысленный, космос язычника, космос, который навсегда останется таким, каким мы его застали. Самое большое, что может открыть нам мудрость, — это бесконечное чередование противоположностей, которые сами по себе ни хороши, ни плохи, ибо всё хорошо в своё время (Еккл. 3:2-9).
Однако такая мудрость была открыта уже язычниками, и нет в древнем мире ни одной метафизической школы, которая не говорила бы о космосе как о гармоническом единстве взаимоперетекающих противоположностей. «Упражняться» в следовании за этим круговоротом (Еккл. 3:10) — занятие поистине утомительное, тем более, что мир уже вполне завершён и менять в нем решительно нечего (Еккл. 3:14-15). Попытки «прибавлять», впрочем, делаются постоянно. Екклесиаст знает о них, но видит, что попытки эти не ведут ни к чему (Еккл. 2:4-11), тем более, что за смертный порог ничего с собою не возьмёшь, а как распорядится плодами твоих трудов твой наследник — ещё неизвестно (Еккл. 2:18-23)… Да и можно ли улучшить то, что не поддаётся улучшению? Космос холоден и безразличен, а мир лежит во зле (Еккл. 4:1). Конечно, социальный порядок, как и порядок космический, имеет свой смысл, и мудрый приемлет земную власть, которая всё же лучше анархии (Еккл. 8:2-4), однако это отнюдь не избавляет конкретного человека от социального зла (Еккл. 4:1).
Чем же может помочь человеку мудрость? Быть может, она может хотя бы помочь ему обрести смысл жизни? Внешняя деятельность, очевидно, не даёт его. Конечно, добрые и полезные дела могут принести свои плоды (Еккл. 11:1-2), но плоды эти неизбежно будут отравлены тем злом, которым проникнута человеческая природа (Еккл. 4:4). Что же остаётся? Очевидно, добродетель и праведность (Еккл. 4:17 — 5:6); но они зачастую не вознаграждаются в этом мире (Еккл. 7:15; 8:14), и, хотя Екклесиаст верит в то, что воздаяние неизбежно, приходит оно, по его словам, не скоро (Еккл. 8:11), так, что страдающий праведник может его и не дождаться. Добродетель и праведность сами по себе не вознаграждаются, а познать смысл творения до конца, где только и может быть смысл, человеку не дано (Еккл. 8:16-17). Мудрость же сама по себе столь же мало значит в этом мире, как и праведность (Еккл. 1:12-16; 9:13-16). Что же может успокоить сердце? Естественно было бы обратиться к наслаждению жизнью и плодами своего труда, и в этом Екклесиаст находит относительное утешение (Еккл. 9:7-10; 11:8); кажется, он пробовал даже забыться в разгульном веселии (Еккл. 2:1-3), но результат, как видно, оказался отрицательным (Еккл. 2:2). Можно, разумеется, избрать путь Эпикура, соединив наслаждение с умеренностью (Еккл. 2:24-26), но и эта радость преходяща, ибо по ту сторону могилы для Екклесиаста нет ничего (Еккл. 9:10). Потому-то веселье неизбежно оборачивается печалью, и священнописатель приходит наконец к выводу, что печаль и плач ближе к истине, чем радость и смех, и что мудрому нечему радоваться в этом мире (Еккл. 7:1-6; ср. Еккл. 1:18).
День смерти лучше дня рождения (Еккл. 7:1) — таков вывод мудреца. Человек сам не знает, в чём его счастье (Еккл. 6:10-12); остаётся, кажется, лишь покой и внутренний мир, достигаемый теми, кто держится «золотой середины» (Еккл. 4:6; 5:9-11; 7:16-18), тем более, что многие усилия часто оказываются неожиданно бесплодными (Еккл. 9:11-12). Разумеется, для идущего таким путём могут быть полезны и радости, и несчастья (Еккл. 7:14); но и это преходяще. Замечательно, что Екклесиаст нигде не упоминает тот духовно-мистический опыт, связанный с созерцанием Премудрости Божией (Притч 8:22-31; ср. Прем 7:22 — 8:1), который в его время должен был уже быть известен учителям Израиля; похоже, что у самого Екклесиаста подобный опыт отсутствовал, а поверить в него с чужих слов ему, видимо, мешало скептическое умонастроение.
Не удивительно, что в результате всех этих размышлений Екклесиаст, по собственным его словам, «возненавидел жизнь» (Еккл. 2:17). Это не та ненависть, которая ведёт к самоубийству: для самоубийцы смерть всё же лучше жизни; Екклесиаст же отрицает жизнь в принципе: умереть для него ничуть не лучше, чем жить, а лучше всего было бы вообще не родиться (Еккл. 4:2-3). Этот совершенно буддийский по существу вывод в устах проповедника вполне естествен, если вспомнить, как он к нему приходит. Страшнее всего для него бессмысленность: у человека и у животных одна судьба, Бог творит их Своим дыханием (ср. Быт 2:7; замечательно здесь это также вполне буддийское уравнивание человека со всеми остальными тварями), а затем они возвращаются туда, откуда взяты, и нет даже гарантии того, что одни пойдут «вверх», а другие «вниз» (Еккл. 3:18-21). Участь у всех одна (Еккл. 9:1-2), и это более всего страшит Екклесиаста (Еккл. 9:3), ибо от этого всё в мире теряет смысл. Живому, правда, всё же лучше, он ещё надеется (Еккл. 9:4), но на что же, собственно, ему надеяться, если последняя истина в этой жизни — смерть, после которой уже ничего не будет (Еккл. 9:5-6)?
С таким сознанием жизнь действительно становится сплошным страданием, и мудрость мира сего может дать лишь один ответ: лучше не родиться, лучше, как учит буддизм, вообще не иметь никаких желаний и никакой воли, даже воли к жизни (ведь и самого Будду более всего поразили не болезни и смерть — он был здоров и умер в мире, а именно перспектива жизни с постоянной, как сказали бы отцы-аскеты, «памятью смертной»). Правда, возможна, кажется, и иная перспектива (Еккл. 12:7), но ведь если дыхание Божие и возвращается к Тому, Кто его дал, что меняется от этого для человека, которого поглощает шеол и который возвращается в прах (ср. Быт 3:19)? Эта потрясающе пессимистическая картина не оставляет и тени надежды на преодоление смерти, которая была у псалмопевцев (Пс 16:10) и о которой почти уже как об исполнившейся говорит Исайя Вавилонский (Ис 57:1-2). Да и откуда взяться надежде, если мир навсегда останется таким, какой он есть, и никакого преображения никогда не будет? Книга Екклесиаста как бы подводит итог всей земной мудрости, показывая как её ограниченность, так и предел возможностей человеческого разума. Но Книга эта не показывает выхода; в этом смысле она — плод своего времени, плод религии Книги и закона. С такой верой в далёкого и безразличного к человеку Бога можно жить, пока есть силы противостоять жизненным обстоятельствам и невзгодам; но может наступить день, когда сил уже не остаётся, и тогда известная утешительная сентенция «всё к лучшему в этом лучшем из миров» перестаёт быть утешением.
|
