Мысли вслух на Мф 5:27-32

Одно из самых важных откровений Нового завета, новое и по сравнению с Ветхим заветом, и по сравнению с языческой религиозностью — слова, которые мы читаем сегодня в Евангелии от Матфея. Ветхий завет относится к делам, которые мы совершаем только мысленно и не совершаем в физической, так сказать, реальности, как к небывшим. Однако, если человек в самом деле является существом, соединяющим в себе видимую и невидимую реальность, то совершающееся внутри него, в глубинах его личности, не может пренебрегаться. Уже пророки возвестили избранному народу, что Владыка вселенной не оставляет без внимания истинные мотивы наших поступков и скрытые побуждения нашего сердца. И вот, Господь Иисус Христос с предельной ясностью определяет равнозначность поступков, совершенных в реальности и в мысли.

Мы большей частью воспринимаем эти Его слова как сугубое обличение. Уже не только в делах, но и в мыслях не скроешься от правды Божией, уже и всякий гнев и нелюбовь к людям порочат тебя в глазах Всемогущего. Но не менее важно помнить, какой вывод делает из этого свт. Иоанн Златоуст в своем Слове на Пасху: «ибо ревностно щедрый Владыка принимает последнего, как и первого... Дела принимает, и намерения приветствует; действия чтит, и устремления одобряет».

Иисус говорит о том, что грех действует внутри нас, поражая наши помыслы и ведя к дурным поступкам. Наша неверность — внутренняя, а не внешняя. Но: «Чашу спасения прииму и имя Господне призову» (Пс. 115:4) — и Христос входит внутрь нас, вытесняя грех на периферию нашего «я». Внешний человек тлеет, а внутренний со дня на день обновляется, принимая царство жизни.

Отношение Иисуса к разврату и прелюбодеянию такое же, как к убийству: если к убийству Он приравнивает ненависть, то к прелюбодеянию — вожделение. Как видно, причины и логика здесь те же: намерение и в этом случае оказывается для Царства даже важнее самого поступка. И так же, как в случае с ненавистью, Иисус предлагает своего рода «работу на опережение»: именно так, по-видимому, следует понимать Его слова о соблазняющей руке и о соблазняющем глазе. Подобно тому как лучше примириться с соперником ещё по дороге в суд, нежели разжигать страсти, до вожделения дело лучше просто не доводить.

Конечно, здесь перед нами развитие уже существовавшей в те времена традиции, которая основана на понимании того, что страсть легче предупредить, чем потом с ней бороться. Достаточно вспомнить хорошо всем тогда известные слова одного из великих учителей Торы, Гиллеля, сказавшего: страсть вначале заглядывает в твой дом, как прохожий, затем заходит в него, как гость, а в конце концов поселяется в нём, как хозяин. Невозможно было обрести внутреннюю Тору, не работая специально над тем, чтобы не допустить появления греховных страстей и намерений.

Но дело заключалось не только в обретении внутренней Торы: ведь и сама она служила лишь средством для полноценной жизни в Царстве. А для Царства, где качество отношений определяет всё, предотвращение греховных страстей и намерений чрезвычайно важно. Конечно, если говорить о Царстве, раскрывшемся во всей своей полноте, то в нём проблемы греховных намерений уже не будет: ведь и человеческая природа его жителей также будет полностью преображена, так что ничему греховному в их жизни места просто не останется.

Но на пути к полноте Царства и к полноте преображения проблема остаётся, и Иисус напоминает о том, что может помочь её решению. Духовную же планку Он ставит предельно высоко: к примеру, запрет развода, о котором Он говорит достаточно однозначно, предполагает качество отношений, немыслимое в нашем, ещё не преображённом, мире. Разумеется, Спаситель прекрасно понимает, что данное Торой человеку право на развод — это уступка человеческой греховности, способная дать лишний повод к тем самым греховным намерениям, с которыми необходимо бороться. И Он не хочет оставлять Своим последователям подобной лазейки. Ведь в Царстве мелочей не бывает, и компромиссы здесь невозможны.

Очень полезно иногда вдумываться в каждое слово, которое встречаешь в Писании. Искать смысл, думать, почему сказано именно так, а не иначе, вникать в логику хода мыслей. Ведь, если читать текст просто так, стараясь ухватить только общий смысл, не вчитываясь в детали, то какой-то очень важный смысл можно упустить. И все то, что могло бы проступить и сделать этот текст объемным, ускользает. В сегодняшнем отрывке апостол Павел продолжает перечислять всевозможные злодеяния, в которые пускается человек, не заботящийся «иметь Бога в разуме» (Рим. 1:28). И уже этого списка довольно, чтобы каждый мог найти в себе что-то, с чем стоит пойти на исповедь. Взять хотя бы «нелюбовны» — ну кто может с чистой совестью сказать, что он умеет любить и преисполнен любви? Да нет таких, любить из людей по-настоящему и всегда умел только Один. Даже у самых святых людей всегда было всегда чувство собственной греховности — им ли с их любовью к Богу не видеть в себе все, что Ему «противно»? Так что нам и сам список уже дает почву к размышлениям. Но! Этого мало. Дальше Павел настойчиво напоминает, что этот список — не мерило для проверки других людей на греховность. Это лично к каждому. И вот та самая деталь, которая может ускользнуть при беглом чтении: Павел приравнивает к наказанию за сам грех наказание за осуждение совершающего такой грех. Если задуматься, то может получиться, что за каждым из нас тянется очень длинный список грехов - список всего того, за что мы осуждали других. И в этом мы становимся абсолютно такими же грешниками — нелюбовны, злоречивы, горды и немилостивы...

Перечень «превратностей ума» в Послании к Римлянам впечатляет. Может быть, не все мы обнаруживаем в себе, но что-то — наверняка. Апостол Павел говорит, что голос совести осуждает всех людей, независимо от «вероисповедания». При этом речь идет не столько о делах, сколько о внутренней настроенности на грех, об этом же говорит и Иисус в Нагорной проповеди. И еще Иисус подчеркивает, что важно сохранять верность в наших существующих отношениях, а не искать новых связей. Все наши непотребства и неверности улетучиваются, когда нами движет истинная любовь.

Обличая грехи, Павел указывая на опасность для самого обличителя: он рискует погрузиться в те же самые грехи, которые обличает в окружающих. И уж тем более не следует судить о чужих грехах людям, совершающим те же самые дела, которые они взялись обличать. Впрочем, человеку часто свойственно обвинять окружающих именно в тех грехах, склонность к которым он имеет сам.

Многие люди на это могли бы возразить, что они потому и осуждают, что сами не таковы. Но вспомним, как легко Петр совершил падение, о способности к которому не предполагал. Упорство в грехах, о котором пишет Павел, может проявляться, помимо прочего, и в нежелании видеть свои собственные грехи.

Одним из способов сопротивления собственной греховности может стать постоянство в добрых делах, и Павел не просто призывает делать их время от времени, а пишет именно о постоянном делании. Возможно ли это для людей? Вообще-то говоря, невозможно. Но «невозможное человекам возможно Богу» (Лк. 18:27).

Слова Павла о том, что человеку, судящему другого, нечем защититься (именно так буквально можно перевести то греческое слово, которое в Синодальном переводе передано как «неизвинителен»), напоминают слова Спасителя о суде, которым каждый будет судим так же, как он судит ближнего. Но апостол выделяет здесь один конкретный аспект проблемы, связанный с тем, что моральное право судить других имеет лишь тот, кто сам не делает того, в чём обвиняет подсудимого.

На первый взгляд, тут нет ничего такого, что мешало бы суду и осуждению. В самом деле, ведь не все люди на земле воры, убийцы, развратники или богохульники. Но Павел, как видно, придерживается иного, христианского взгляда на праведность, который требует от человека, претендующего на Царство (а на него по определению претендует всякий христианин), полной свободы от греха. Конечно, применительно к непреображённому миру подобного рода требование теряет всякий смысл. На практике оно просто вылилось бы в безнаказанность, оправдываемую принципом, вложенным Достоевским в уста одного из своих героев, сказавшего, что «каждый перед каждым во всём виноват». Звучит красиво, но на деле «каждый перед каждым во всём» означает обычно «никто ни перед кем ни в чём».

Непреображённый мир допускает оценку не человека, а лишь его конкретного поступка, и требует именно такой оценки, оценки конкретного совершённого человеком греха или преступления. Но Тора всё же предполагает, что такую оценку даёт праведник. А для Павла праведность — это именно свобода от греха, ведь он говорит о Царстве, а не о непреображённом мире. А такой свободой из ищущих Царства не может похвастаться никто, ведь ищут его падшие люди.

И если оценивать человека и его дела с точки зрения Царства, с точки зрения того, кто и в какой мере готов туда войти, достойных просто не останется. Кроме, конечно, Самого Христа, Который, однако, пришёл не судить, а спасать. Потому и говорит апостол, что не стоит судить другого тому, кто сам делает то же, что и осуждаемый им грешник. В Царстве судить может лишь не имеющий греха. Остальным же лучше быть поскромнее. И думать не о чужих грехах, а о собственном спасении.

Рассуждая о суде и об осуждении, Павел исходит из того же, из чего и Сам Спаситель, призывавший Своих последователей воздерживаться от суда и от осуждения ближних. И дело тут не в том, что мы неспособны увидеть грех другого человека. Дело в том, что никто из нас, людей, не в состоянии оценить жизнь другого человека во всей её полноте. Один из великих учителей Торы, живший за два примерно столетия до прихода Спасителя, Гиллель, говорил: не суди ближнего до тех пор, пока сам не побываешь в его положении. Он говорил всего лишь об оценке конкретных поступков, но даже тут был очень осторожен и понимал, что для адекватной оценки ситуацию нужно знать во всей полноте и притом изнутри. А ведь христианство — это жизнь Царства и жизнь в Царстве.

И суд, о котором говорит Павел, так же, как и тот, о котором говорит Сам Иисус, — это суд в Царстве над жителем Царства. Суд абсолютный. Которого не может быть помимо Самого Христа, да и то лишь в конце времён. Потому, что увидеть всю жизнь человека во всей её полноте может только Он один, и не раньше того момента, когда сам человек поставит в ней последнюю точку, а последняя точка в любом случае будет поставлена не раньше дня последнего Суда.

Вот и выходит, что всякая иная оценка конкретного поступка человека в той или иной ситуации может быть лишь оценкой, но не судом. Квалификацией преступления, если речь идёт действительно о преступлении, но не приговором. Ещё, между прочим, и потому, что принцип «побывать в шкуре своего ближнего прежде, чем судить» остаётся в силе и для христиан. Но в данном случае это означает не только побывать в его положении применительно к конкретной жизненной ситуации, но и побывать в полноте жизни Царства с тем, чтобы всё оценить адекватно: ведь речь-то идёт об оценке человека, живущего в двух мирах, в мире ещё не преображённом и в Царстве одновременно. С миром непреображённым у нас обычно проблем нет, а вот с полнотой Царства они вполне могут возникнуть.

Тут принцип прост: пусть судит тот, кто без греха. А иначе самого судящего будут судить исходя из логики падшего мира, а не из логики Царства. Того самого мира, где прощения за сознательно совершённый грех нет, а есть лишь вечное за него наказание. И дело тут не в какой-то мстительности Бога, а в том, что, выбирая ту или иную точку зрения, тот или иной взгляд на человека и его жизнь, мы тем самым выбираем и меру полноты собственного существования. Или, точнее, выбрав ту или иную меру полноты собственного существования, мы решаемся так или иначе оценить поступки тех, кто рядом. А ведь именно этот выбор становится выбором гибели или спасения. Именно он определяет, оказываемся ли мы в конечном счёте в Царстве или во «внешней тьме».

Это — одна из самых частых человеческих иллюзий, что осуждение греха в других людях делает нас самих праведниками. Мы ведь противостоим греху, даже боремся с ним. И в Писании сказано: «Обличайте» (Еф. 5:11).

Так удобно «проглядеть», что сначала там написано: «Не участвуйте в делах тьмы». Так легко забыть все, что сказано Спасителем, оставившим право суда только Себе Самому (Мф. 7:1-5, Ин. 8:7). Занятость нашей души искоренением чужих грехов «предохраняет» нас от труда собственного покаяния и дает ощущение причастности к благому, Божиему делу — спасению человечества.

Продолжая раскрывать важность соответствия внутренней жизни и внешнего поведения, Иисус переходит к рассмотрению отношений между полами, и то, что Он говорит, звучит сурово. Сейчас для многих такая суровость кажется чрезмерной, а то и вовсе несовременной. Но что, если на самом деле то, что скоропалительно называют современностью, упустило что-то важное?

Да, для многих людей предлагаемый здесь уровень семейных отношений оказался непосильным. Господу чуждо формальное фарисейское законничество, Его справедливость неразрывна с милостью. Но именно потому, что Он знает всю слабость и неустойчивость наших сердец, Иисус и дал нам представление о норме, какой бы трудной нам она ни казалась.

Нормой должна стать и правдивость, которая нарушается ещё чаще, чем супружеская верность. Когда речь людская стала лживой, возникла клятва для подтверждения истинности хотя бы тех слов, к которым клятва относится. Вот только со временем ложь проникла и в клятвенную речь. Из такой ситуации можно выйти, усиливая степень клятвы, но Иисус предлагает другой выход, гораздо труднейший и неизмеримо более простой: Он предлагает вернуть простому слову его подлинный смысл, отказавшись и от лжи, и от клятвы. И не случайно упоминание о лукавом, ведь ложь вошла в души людей тогда, когда поддавшиеся лукавому Адам и Ева на прямой вопрос Бога вместо простого «да» начали в ответ строить извилистые словесные комбинации...

Сегодняшний отрывок показывает, насколько всерьез нас воспринимает Бог. Здесь Иисус говорит о том, какими бы Он хотел нас видеть, без всяких скидок на нашу слабость, немощь. И нам остается, честно читая эти слова, только сокрушаться: «Этого я не могу. И этого не могу. И этого тоже». И так мы дочитываем до последнего, сорок восьмого, стиха и уже почти с облегчением выдыхаем: «Ну вот, я же говорил, что не могу!»

Но, конечно, здесь и ответ на все наши «не могу». Только Бог может быть совершенным, и весь призыв Христа к нам — это: «Дайте место Богу в вашей жизни, и она станет совершенной!»

«Ваша праведность должна быть выше, чем праведность фарисеев», — наверное эти слова воспринимались так же, как предложение выпить море или прыгнуть выше головы. Ведь книжники и фарисеи как раз и уделяли особое внимание праведности — старались исполнять все религиозные предписания, чтобы угодить своей жизнью и поведением Богу, давшему людям закон. А эти слова были обращены к ученикам Иисуса, среди которых были люди недалекие, слабые, с сомнительной репутацией, словом — грешники. И они должны были жить более праведно, чем «специалисты» по правильной жизни! Может быть, этот явный нравственный тупик должен был принципиально изменить само миропонимание Его слушателей? Богу нельзя угодить своей жалкой праведностью, в Его глазах раздражение или страстный взгляд на чужую жену — такое же преступление, как убийство или измена. Он не подсчитывает наши грехи и добрые дела — это бесполезно, потому что отношения с Ним — не торговля. Ясно, что ученики Христа должны жить по-другому, по-новому, как соль земли, как свет мира. Они должны стать местом присутствия Бога на земле.

В беседах с учениками и в проповедях Иисус нередко говорит о Торе и о правильном её понимании. В Синодальном тексте Тора называется обычно «Законом», но, при формальной правильности такого перевода, он всё же не полностью передаёт значение соответствующего еврейского слова. Тора — больше, чем просто закон в том смысле, в каком мы обычно употребляем это слово, больше, чем только законодательство или определяемый им правопорядок. Тора предполагает ещё и соответствующий закону образ жизни, включая и внутреннее, духовное состояние человека, такому образу жизни соответствующее. В евангельские времена в раввинистической среде и в Синагоге вообще довольно широко распространилось понятие «живой Торы», которой в идеале должен был стать каждый верующий иудей. Имелось в виду такое духовное состояние человека, при котором Тора становится чем-то ему внутренне присущим, определяя всю жизнь человека во всех её проявлениях. Иисусу такое понимание было очень близко; не случайно Он Сам говорит о том, что Он пришёл вовсе не для того, чтобы разрушать или изменять Тору, а для того, чтобы довести её до полноты (ст. 17; в Синодальном переводе эта мысль передана словом «исполнить»).

И первое, на что Он обращает внимание Своих слушателей, — их намерения, или, как говорят сегодня психологи, их интенции. Если ненавидишь, считай, что ты убийца (ст. 21-22); если вожделеешь, считай, что ты развратник (ст. 27-28). Иначе, по слову Иисуса, наша праведность не выходит за рамки обычной религиозности, «не превосходит праведности книжников и фарисеев» (ст. 20), которые, будучи людьми глубоко религиозными, внешне, на поведенческом уровне, все заповеди Декалога, разумеется, исполняли.

Но, оказывается, для Царства этого мало. И речь идёт не о требованиях, специально завышенных для того, чтобы быть «святее всех». Просто в этом мире наше духовное качество и состояние определяют наши поступки, а в Царстве — наши намерения. Можно было бы сказать, что в нашем падшем мире мы являемся тем, что мы делаем, а в Царстве станем тем, чего желаем. И если, ненавидя кого-то, мы воздерживаемся от убийства ради Бога, для нашего падшего мира это серьёзное духовное достижение. Но для Царства это провал. А столь высоко поднятая Иисусом духовная планка нужна для того, чтобы уберечь нас от такого провала.

Иисус учит, «как власть имеющий», определенно выводя грех из сферы поступков в сферу помыслов. А для нас это совсем круто: мы еще можем как-то проконтролировать свои поступки, но мысли... Это все равно что «не думать о белой обезьяне» (помните старую сказку о том, что в некоторой ситуации можно было получить исполнение всех желаний, если только в самый ответственный момент не думать о белой обезьяне?)

Но ведь мы можем не думать о белой обезьяне — если только думать о ком-то другом! Можно не грешить помыслами, если думать о Ком-то Безгрешном, Кто праведен и истинен.

А когда мы думаем о ком-то постоянно? Когда любим его, вот и весь секрет.

Возвращаясь к образу двух путей — пути праведности и пути нечестия, апостол развивает далее тему универсализма, начатую им рассуждениями о естественном богопознании и о «естественной Торе». Он говорит о вещах, казалось бы, самоочевидных, напоминая, что не стоит осуждать других за грехи, от которых не свободен сам (ст. 1 – 2). В послании, как видно, речь идёт о людях, испытывающих долготерпение Божие именно таким образом (ст. 3 – 8). А из контекста становится понятно, что осуждение это имело под собой формально-религиозные основания: осуждавшие, вероятно, противопоставляли себя другим по признаку принадлежности или к еврейскому народу, или к Церкви (первое, судя по уравниванию апостолом в праведности «иудеев» и «эллинов» (ст. 9 – 11) , т.е. евреев и язычников, более вероятно). Конечно, такая религиозная гордыня отнюдь не оправдывала перед Богом тех, кто ей предавался, она лишь прибавляла к совершаемым ими грехам ещё один.

Но дело было не только в лицемерии и тщетной надежде на то, что принадлежность к еврейскому народу сама по себе окажется своего рода индульгенцией. Дело было в самом понимании праведности теми, кто стоял на такой позиции. Для них, очевидно, праведность была неотделима от принадлежности к определённой национальной и религиозной общине, так что принадлежащие к ней по определению должны были быть судимы Богом по каким-то особым, быть может, щадящим законам. А Павел с самого начала видит праведность исключительно в контексте отношений человека с Богом. Тора же для него универсальна, она дана каждому независимо от национальной или религиозной принадлежности и не является исключительной собственностью какой бы то ни было религиозной общины.

Язычник может следовать Торе, и тогда он найдёт Христа и войдёт в Царство, хотя, конечно, еврею это сделать проще, ведь он изучает Тору с детства. Но, если еврей нарушает Тору, спрос с него будет не меньше, а больше, чем с язычника, хотя и язычник, имевший опыт естественного откровения, ответит за совершённые им злые дела, о которых он знал, что они плохи. Павел не сомневается в том, что принесённое в мир Христом Царство одно на всех. Но тогда и праведность должна быть одна на всех. И Тора тоже.

Оправдывает не наличие закона, не формальная приверженность ему, но его исполнение, дела находящихся под властью закона по закону же и будут судимы. Но почему вне закона должны погибнуть те, которые не и м е я закона согрешили? Соответствует ли высшему милосердию юридический принцип «незнание закона не освобождает от ответственности»?

Павел даёт ответ и на этот, и на другой постоянно задаваемый вопрос: что будет с теми людьми, которые совершали добрые дела, не зная заповедей? Разумом, действительно, не знали, но в их сердце жил закон совести, внятный каждому, кто не заглушил его в себе. И на деле такие люди могут быть большими исполнителями неписаного закона, чем иные знатоки писаного. О таких людях не сказано, что они не пойдут на суд, на суд не идут уверовавшие (Ин. 3:18), но на суде они смогут представить добрые дела, совершаемые по зову совести. Каким будет приговор в каждом конкретном случае, мы не знаем, но мы верим, что приговор Того, Кто нелицеприятен, не может не быть справедливым.