Клайв Стейплз ЛьюисРазмышления о псалмах  XII. Иносказания в псалмах В определенном смысле толкования псалмов объединяли Христа с Его
противниками. Например, слова о 109 псалме (см. выше) были бы невозможны,
если бы обе стороны не принимали без споров, что под «Господом моим» (Мк. 12:35-37) разумеется Мессия, то есть царь, помазанник Божий, освободитель
Израиля. Такой метод принимали тогда все. Все знали, что у Писаний есть
второй, духовный смысл. Даже праведные язычники, вроде евнуха-эфиоплянина
(Деян. 8:27-38), знали, что священные книги Израиля нельзя понять без
толкователя, который способен открыть их сокровенные значения. Наверное, все
образованные иудеи I века видели указания на Мессию в тех же фразах, в
которых их видел Иисус. Отличие было в ином: Он отождествлял
царя-помазанника с другим лицом из Ветхого Завета, а оба эти лица — с Самим
Собой.
В псалмах говорится и о торжествующем царе, и о невинном страдальце. В
12 21 54 101 псалмах речь идет о Страдальце; во 2 71 — о Царе. Если я
не ошибаюсь, Страдальца к тому времени отождествляли со всем народом в его
настоящем, как он есть; под Царем же понимали грядущего освободителя из дома
Давидова. Христос, повторяю, отождествлял Себя и с тем, и с другим.
Таким образом, «читать между строк» нам позволил и повелел самый
высокий авторитет. Но это не освящает всего, что мы там вычитаем. Нередко,
глядя в глубину Писания, мы видим только наши глупые лица. И мне, и многим
моим современникам кажутся смешными и натянутыми некогда общепринятые
толкования. Наверное, очень часто они такими и были, но не нам решать, когда
именно. На земле нет беспристрастного судьи, который мог бы рассудить спор
столетий. Никто не стоит вне истории, и больше всех порабощен ею тот, кому
кажется, что наш век — не один из веков, а высокий помост, откуда можно,
наконец, объективно рассмотреть все и вся.
Приглядимся к некоторым толкованиям. Псалом 109 принято петь под
Рождество. Этому и впрямь можно удивиться: в нем нет ни слова о мире, о
благоволении, нет умиления, уюта, убожества Вифлеемских ясель. Вероятно,
написан он на коронование или хотя бы во славу какого-то царя. Он полон
угроз, он никак не утешает, а как бы говорит: «Берегись!» Мы вправе
связывать его с Христом по двум причинам: во-первых, Он Сам говорил это, ибо
Он — Тот, Кого Давид называл «Господом моим», а во-вторых, в нем
упоминается Мельхиседек (109:5). Согласно Посланию к Евреям, этот в высшей
степени загадочный персонаж — символ Христа, живое пророчество о Нем (Евр. 7). Мы не знаем, как именно толковал апостол на своем языке 14 главу Книги
Бытия, но главное, вероятно, сохраняется даже в переводе с перевода.
Конечно, отсутствие родословной ни в коей мере не значит, что Мельхиседека
просто не было, но оно ставит его как бы в стороне от повествования. Он
является неизвестно откуда, благословляет Авраама «от Бога всевышнего,
Владыки неба и земли» и куда-то девается. Поневоле ощутишь, что он из
другого мира — не загробного, земного, но другого. Для него нет сомнений в
том, что он выше Авраама, и тот это принимает. Я не знаю, что сказал бы нам
автор или последний из авторов Книги Бытия, если бы мы спросили его, что это
значит; но, как я уже говорил, я верю, что на создании этой книги лежит
Божья печать. Один результат рассказа о Мельхиседеке мне ясен: читателю
накрепко врезается в память мысль о том, что жреческое служение не языческим
богам, а Единому Богу существовало очень давно, до еврейского священства,
родоначальником которого был Аарон, до Авраама, независимо от его призвания.
Древний, доиудейский жрец — в то же время и царь; Мельхиседек — и
священник, и царь. Это бывало, но не в Израиле. В определенном смысле один
Мельхиседек из всего Ветхого Завета подобен Христу. Христос, как и он,
считает Себя не только царем, но и священником, хотя не происходит из рода
священнослужителей. Мельхиседек действительно указывает на Него, как и герой
109 псалма, который тоже и царь, и священник, не происходящий от
священников.
Для иудея, обратившегося в христианство, это было исключительно важно.
Можно доказать, почему Иисус — сын Давидов; но никаким образом не докажешь,
что Он восходит к Аарону. Тем самым, нужно было принять, что есть
священство, независимое от колена Ааронова, более того — что священство это
выше Аароновой чреды. Мельхиседек освящал это авторитетом Писания. Для нас,
христиан из язычников, все наоборот: нам гораздо легче понять и принять
священство Христа. Мы почти не ощущаем, что Он — Царь и Победитель, и
псалмы помогают нам это ощутить. Откроем 44 псалом и услышим: «Препояшь Себя
по бедру мечем Твоим, Сильный, славою Твоею и красотою Твоею. И в сем
украшении Твоем поспеши, воссядь на колесницу ради истины и кротости и
правды, и десница Твоя покажет Тебе дивные дела. Остры стрелы Твои; народы
падут пред Тобою» (4-6). В псалме 88 мы читаем обетования Давиду, то есть
всем или многим его потомкам (как «Иаков» обозначает всех потомков Иакова).
Господь обещает сокрушить пред ним врагов его, поразить ненавидящих его;
Давид будет звать Бога отцом, а Тот сделает его первенцем, который выше
царей земли (24-28). В псалме 131 снова идет речь о Давиде: «Врагов его
облеку стыдом; а на нем будет сиять венец его» (18). Все это выделяет тот
смысл Рождества, о котором мы почти не помним. Прочитайте эти псалмы как
песни на Рождество Христово, и вы ощутите, что оно было вызовом, угрозой
миру сему. Псалмы возвещают, что пришел наконец долгожданный защитник,
который сразится со смертью, дьяволом, злом и победит их. Мы знаем, что и
Сам Спаситель воспринимал Свой приход именно так. (Из европейских поэтов эту
сторону Рождества хорошо ощутил и описал один Мильтон.)
Связывать с Пятидесятницей 67 псалом можно, хотя стих «земля тряслась,
даже небеса таяли от лица Божия» (9-10) для псалмопевца, конечно, соотносился с
чудесами Исхода. Стих 12 прекрасно показывает, как обретают новый смысл
ветхозаветные тексты. Обычно мы читаем: «Господь даст слово; провозвестников
великое множество», понимая «слово» как «воинский приказ», провозвестников
(мрачная ирония) — как воинов. Однако на самом деле все не так. Стих этот
значит, что многие могут разнести весть о победе. Вот это вполне подходит
для Пятидесятницы. А уж совсем дает нам право так применять псалом стих 20:
«Ты восшел на высоту, пленил плен, принял дары человеков, так чтобы и из
противящихся могли обитать у Господа Бога». Гебраисты утверждают, что в
древнееврейском тексте речь идет о «дарах» (добыче, дани) от людей. Однако в
Послании к Ефесянам апостол имеет в виду другое прочтение: «Посему и
сказано: восшед на высоту, пленил плен и дал дары человекам» (Еф. 4:8).
Вероятно, именно здесь 67 псалом впервые связан с Сошествием Святого Духа — Павел говорит о дарах духовных, подчеркивая, что они даны после Вознесения.
Связь Вознесения с Пятидесятницей прекрасно согласуется со словами
Спасителя: «...лучше для вас, чтобы Я пошел; ибо, если Я не пойду, Утешитель
не придет к вам» (Ин. 16:7), словно присутствие Христа в
«пространственно-временном мире» мешает явиться Богу Духу Святому. Тут — тайна, и я ее даже не коснусь.
С псалмами, в которых речь идет о Страдальце, все много проще — их
трудно читать, не думая о Христе. Если говорить совсем уж по-человечески,
понять иносказания здесь можно и без помощи свыше — чудом было бы не понять
их. В псалме 21, страшной песне, которую Христос вспомнил на кресте,
поразительнее всего не «пронзили руки мои и ноги мои», а сочетание полного
отчаяния с полной вверенностью Богу, Который не отвечает, даже «не внемлет»
(21:3), и все же «Святый, живет среди славословий Израиля» (21:4). Здесь
говорит страдалец невинный; в псалме 39 — виновный: «постигли меня
беззакония мои, так что видеть не могу» (13). Но и это — голос Христа, ибо
мы знаем, что Единый Безгрешный спустился ради нас в глубины страданий,
которые испытывает плохой человек, когда узнает, какой он плохой. Заметьте,
стих очень трудно согласовать со стихами 8 и 9, если речь не о Христе.
Говорить еще о «псалмах страдания» не стоит, там все очевидно. Вообще же скажем только, что 44 псалом являет нам столько граней Рождества, сколько
не явят рождественские песни и, в определенном смысле, Евангелия. Создан он
придворным поэтом к свадьбе царя. (Теперь нас удивляет, что такие стихи
написаны «по заказу». Но во времена здоровых искусств никто бы не понял,
чему мы удивились. Великие поэты, музыканты, художники могли работать так и
работали. Того, кто не мог, сочли бы странным, как моряка или крестьянина,
которые трудятся лишь по вдохновению.) Псалом прекрасен и как брачная песнь
— то, что греки называли эпиталамой, — но он гораздо значительней, когда
мы свяжем его с Воплощением.
Раньше меня совершенно не трогали толкования библейских текстов,
уподобляющие жениха Христу, невесту — Церкви. Читая явственно эротические
стихи из Песни Песней, поневоле улыбнешься и подумаешь, как наивны
толкователи. Я и сейчас не верю, что древний автор понимал все это «в
духовном смысле». Принимая такое прочтение, мы не можем отвергнуть то, о чем
он уж точно думал. Да, это брачная песнь, это — поэма о влюбленных; новое
чтение не мешает так видеть (человек — и впрямь один из приматов, стихи — черные черточки на белом листе). Но постепенно я понял, что новый смысл не
произволен, он порожден тем, прежним. Во-первых, почти все великие мистики
— античные, мусульманские, и особенно христианские — показывают, что образ
брака, любовного союза естественно, даже неизбежно выражает связь человека с
Богом. Во-вторых, тема «священного брака» постоянно возникает в язычестве — не «самом высоком» или «самом светлом», а «самом истовом», т.е. самом
серьезном. Если Христос (а я в это верю) исполнил чаяния не только иудеев,
но и эллинов, вполне может быть, что Он исполнил и это. В-третьих, для
самого иудаизма Израиль — Невеста Господня. Об этом мы читаем в одной из
самых трудных и трогательных глав Ветхого Завета (Иез. 16); в Откровении же
Ветхий Израиль передает это Новому, и Невестой становится Церковь.
Недостойную невесту отмывают, переодевают, обручают с Богом — просто
свадьба короля Кофетуа! Аллегория, которая сперва казалась произвольной,
укоренена во всей истории религий; и отвергать ее за то, что она
«несовременна», может только слепой, самодовольный провинциал.
Если так прочитать псалмы, Рождество обретает для нас утраченную
полноту. С Рождеством Христа в мир пришел великий Царь и великий Воин. Но
это не все: пришел и Жених «прекраснее сынов человеческих». Мы не всегда
ощущаем, что слово это значит не только «возлюбленный», но и просто «будущий
муж» — тот, кто даст тебе детей. Когда псалмопевец говорит: «...забудь
народ твой и дом отца твоего» (44:11), слова эти, конечно, имеют прямой и
печальный смысл: и нам и ему жалко девушку (вероятно, очень юную), которая
плачет в чужом ей доме, предвидя все беды, какие сулит династический, да еще
восточный брак. Псалмопевец прекрасно их знает, у него самого, наверное,
есть дочь, и он утешает невесту: «Вместо отцов твоих будут сыновья твои». Но
это как нельзя лучше подходит и к обручению Церкви со Христом. Высокая честь
призвания обходится дорого. Поначалу (а иногда и позже) очень трудно
оторваться от «нормальной жизни». Даже переход с одного биологического
уровня на другой и то нелегок — человек знает трудности и печали, неведомые
другим приматам. Выйти же за пределы «человеческого» особенно трудно.
Господь говорит Аврааму: «...пойди из земли твоей, от родства твоего и из
дома отца твоего, (и иди) в землю, которую Я укажу тебе» (Быт. 12:1).
Повеление это ужасно — надо уйти от всего, буквально от всего, что ты
знаешь. А утешение (утешает ли оно в этот, первый час?) — такое же, как в
псалме: «Я произведу от тебя великий народ». В Новом Завете Господь
повторяет и усиливает повеление, требуя возненавидеть мать, отца, самую
жизнь. Он говорит здесь в Своем, особом духе, как бы в притче, — речь идет
не о ненависти, не о злобе, а о полном отказе от естественных связей, если
понадобится такой чудовищный выбор. (Даже и так текст этот — только для
тех, кому он страшен! Мужчине, которого воротит от собственного отца,
женщине, изо всех сил старающейся не возненавидеть мать, лучше не читать
его.) Но вернемся к псалму. Утешение невесты — не в объятиях жениха, а в
детях. Если она не потечет водою живою, не принесет плода, не станет матерью
святым и святости, мы вправе предположить, что брак ей примерещился.
Псалом 8 связывают с Вознесением, и толкование это поддержано
авторитетом апостола. В прямом своем смысле псалом предельно прост — автор
его, истинный поэт, дивится человеку и месту его во вселенной (у Софокла
есть хор примерно о том же). И впрямь, глядя на звездное небо, удивишься,
что Бог вообще замечает таких тварей, как мы. Он создал нас ниже сил
небесных, но здесь, на земле, облек великой честью: поставил над всем
тварным миром. Апостола это наводит на мысль, до которой не додумаешься без
благодати. Псалмопевец сказал, что Господь поставил человека «владыкою над
делами рук Твоих; все положил под ноги его» (8:7); апостол прибавил, что
теперь, в нынешнем мире, это еще не совсем верно (Евр. 2:6-9). Нас, людей,
убивают, и нам, людям, вредят звери, ядовитые растения, холод, стихийные
бедствия — словом, природа. В «научном смысле» автор псалма вроде бы и не
прав. Но мало поправить его так, как обычно поправляют: «Это — неверно,
Писание — верно, значит, речь просто идет не о настоящем, а о будущем».
Лучше скажем: «Это верно и теперь, не только в поэтическом смысле, но и в
другом, очень важном». Двинемся же по пути, ведущему к этому смыслу.
Мы знаем, что Христос вознесся на небеса. Знал это и апостол Павел,
когда писал, что Христос — «первенец из умерших» и что в Нем «все оживут»,
а Ему Господь покорил все (1Кор. 15:20-28). Если мы кроме текста из
Послания к Евреям прочитаем и этот текст, мы убедимся, что в
первохристианской церкви было принято толкование, быть может, восходящее к
Самому Христу. Как-никак, Он особенно любил, чтобы Его определяли словом
пророка «Сын Человеческий», то есть «архетип человека» (ср. «Дочь Вавилона»
— «Вавилон»), чье страдание и славу может разделить каждый из людей, если
сам не откажется.
Я думаю, об этом нужно напомнить христианам. Мало кто чувствует в наше
время, что в вечности пребывает прославленный Человек. Мы видим человека
Христа лишь на земле, и то от Рождества до смерти, словно Он побыл человеком
и снова стал «только Богом». Воскресение и Вознесение для нас — великие
победы Бога, это так; но ведь они — и великие победы Человека. 8 псалом, к
нашей радости, напоминает об этом. Страсти и славу Спасителя мы вправе
сопоставить с уделом человека: и там и здесь мы видим уничижение — и
величие, беззащитное начало — и великую судьбу. Сопоставление это не
кажется мне натянутым.
Но я забрел в край чудес, которые выше моего разумения. Поговорим лучше
под конец о более простых вещах.
Нередко нас поражает, что псалмопевцы искренне не видят в себе греха:
«Ты... искусил меня, и ничего не нашел» (16:3); «я ходил в непорочности
моей» (25:1). Вряд ли так уж сильно меняет дело то, что иногда
подразумевается весь народ или даже его «малый остаток». Конечно, кое-что
это меняет: «остаток» был и свят, и праведен по сравнению с окружающими его
языческими народами. Он часто страдал без вины — в том смысле, что
страдания его были гораздо больше недостатков, а те, кто их причинял, были
много хуже. Но предстояло прийти Тому, Кто свят и праведен в полном смысле
этих слов. В устах Иисуса этим стихам предстояло стать безоговорочной
истиной. Значит, их надо было создать, чтобы люди узнали, что совершенное,
всепрощающее, кротчайшее милосердие может вызвать в таком мире, как наш, не
любовь, а ненависть, поношение, смерть. Мы, христиане, слышим в этих стихах
голос Христа; Он и впрямь говорил, что греха в Нем нет. (Вот немаловажный
для нас довод — ведь и врагам христианства Иисус не кажется гордым и
самодовольным. Они гораздо меньше, чем от них ждешь, дивятся, что Он «кроток
и смирен сердцем»; однако говорил Он такое, что, кроме Бога, скажет только
гордец из гордецов, если не параноик.)
Под «проклинающие псалмы» каждый из нас подставляет свое; но не
забудем, что аллегории эти — совсем на другом уровне, чем истинный их,
глубинный смысл. Гнев нужно направить на зло, лучше всего — на наше
собственное. Читая о «беззаконном» в псалме 35, неплохо вспомнить, что самый
известный нам пример — мы сами; и когда псалом взмоет вверх, стих «милость
Твоя до небес, истина Твоя до облаков» особенно поразит и тронет нас. При
таком чтении можно даже вынести стих о вавилонских младенцах. Многое в нашей
душе подобно младенцам — скажем, начатки мелких попущений и мелких досад,
которые могут разрастись в пьянство или злобность, а сейчас кажутся такими
маленькими и беззащитными, что сопротивляться им как-то даже и жестоко,
словно ты обидишь зверька. Они так жалобно хнычут: «Да мне немного надо!»
или: «Подумай и о себе!» Вот к ним и подходит как нельзя лучше стих из
псалма 136. Поистине блажен, кто разобьет их о Камень, — это легче
посоветовать, чем сделать.
Наконец, мне иногда неотступно слышится иносказание, о котором я нигде
не читал. Автор 83 псалма говорит: «...один день во дворах Твоих лучше
тысячи» (11), имея в виду именно это: один день у Бога лучше, чем тысяча без
Него. Но я всегда думаю здесь о том, о чем, насколько мне известно,
ветхозаветные авторы не думали. Мысль эта есть в Новом Завете. В псалме 89
говорится, что пред очами Божьими «тысяча лет, как день вчерашний» (5).
Апостол же Петр прибавляет, что «у Господа один день, как тысяча лет» (2Петр. 3:8). Псалмопевец, по-видимому, просто хотел сказать, что Бог вечен. В
Послании Петра мы вообще выходим за пределы времени. Положено начало (в
христианской традиции; у Платона это было) представлению о вечности как о
вечном настоящем. С такой точки зрения строки 83 псалма обретают
дополнительный смысл. Бог может явиться нам в отрезке времени — в дне,
минуте, секунде; но коснемся мы того, что со временем несоизмеримо. Мы
надеемся выйти если не из времени, то хотя бы из его плена, из его
одномерного убожества, и тем исцелить ноющую боль, которую этот плен
причиняет нам и в счастье, и в несчастье. Ведь мы так плохо примирились со
временем, что постоянно ему дивимся. «Как он вырос! — восклицаем мы. — Как
время бежит!», будто такая привычная вещь остается для нас новостью. Это
очень странно, словно рыба не может привыкнуть к воде. Не странно это лишь в
том случае, если рыбе предназначено выйти на сушу.
|
