Когда вновь Господь дарит нам с вами эту неземную радость сопереживать воскрешение девочки, то, возможно кто-то испытает на фоне этой радости некоторую грусть. Нет, мы не о скептиках; сегодня давайте не с ними говорить - их надо больше любить, чем с ними говорить; говорить можно с сердцем, уже размягченным нашей любовью. Нет, грусть иного свойства. Она какая-то неизъяснимая. То ли грустно оттого, что вообще такое возможно - болезнь и смерть ребенка - то ли оттого, что в нашей жизни подобные чудеса не всегда происходят, а дети все-таки умирают, и мы их отпеваем и хороним.

Но что нам сейчас как-то особенно четко видится - что из всех воскрешений людей, о которых говорится в канонических Евангелиях (Лазаря, сына наиновой вдовы и дочери Иаира), это - единственное, в котором речь идет о существе заведомо чистом и безгрешном. Именно это так важно увидеть нам сегодня, потому что это важнейшее свойство, отличающее феномен вокрешения дочери Иаира от прочих ему подобных. Абсолютно чистое ни в чем не виноватое существо.

Есть, видимо, какой-то апокриф - мы точно не можем указать сейчас первоисточник - о том, как лев преследовал Пресвятую Марию в пустыне и ранил. Но мы можем сказать о двух современных нам реминисценциях над этим прототекстом. Это «Сонет» О. Мандельштама и история из «Хроник Нарнии» К.С.Льюиса. «Мне вспомнился старинный апокриф — Марию Лев преследовал в пустыне «...» Ее пустыня так бедна песками,// Что с рыжими смешались волосками // Янтарные, а кожа — мягче льна — //Кривыми оцарапана когтями».

Это очень важный образ - невинная девушка, раненная страшным львом; и вот, Льюис тоже говорит о девочке, которую ранил когтями лев. Но вот что странно: это не просто лев, а лев, который в Нарнии является образом Христа. И мальчик, который бросился спасать девочку от льва, потом, встретив этого льва, поговорив с ним и узнав все то хорошее, что он сделал и для него, и для всего народа, уже в конце разговора спрашивает: «А Аравиту, - так звали девочку, - ты ранил?» И вот, лев говорит ему замечательные слова: «Я рассказываю каждому только его историю».

На самом деле, Льюис говорит здесь о чем-то бесконечно важном для нас. Когда мы стоим над гробом ребенка, мы очень часто спрашиваем: «Бог, это Ты сделал?» И хотя мы все видели своими глазами, мы очень хорошо помним тяжелейшие месяцы в больнице, помним нескончаемые молитвы и соборования и не одного, не двух, не трех, а сотен людей, которые просили: «Боже, не доведи до этого». И вот ребенок мертв. К кому еще можно обратить всю боль и весь протест? Но Господь может ответить нам именно это: «Каждому я рассказываю только его историю».