Конечно, всё, сказанное Екклесиастом о смысле жизни, о деятельности человека и о возможных радостях, обесценивается тем фактом, что жизнь преходяща и оканчивается шеолом (ст. 1 – 7). В сущности, ответа на вопрос о смысле Екклесиаст так и не находит. Вывод прост: всё — суета (ст. 8). Но для человека верующего такой вывод, конечно, не мог быть окончательным. Ведь суета — это не просто пустые и бессмысленные труды и заботы. Соответствующее еврейское слово обозначает нечто не входящее в Божий план и замысел о мире и о человеке. Суета вне мира Божия, она, говоря строго, вообще вне бытия, она всего лишь призрак, тень, туман. Если такова вся жизнь и все дела человека, то между жизнью на земле и пребыванием в шеоле разница невелика.

Такой вывод полностью обесценивал человека и делал его отношения с Богом чем-то совершенно невозможным. Но, как видно, «всё суета!» — не последнее слово Екклесиаста. Последним его словом было утверждение абсолютной ценности заповедей Божиих и полной уверенности в реальности Суда, который расставит всё по своим местам (ст. 13 – 14). Такой вывод казался настолько неожиданным, что многие исследователи Библии посчитали его частью эпилога, прибавленного впоследствии, уже не самим Екклесиастом, а кем-то из его последователей.

Но по сути (так же, впрочем, как и с точки зрения языка и стиля) этот эпилог не выглядит чем-то инородным. Возможно, он действительно был написан кем-то из учеников Екклесиаста, который говорит о своём учителе в третьем лице (ст. 9 – 10), но слова своего учителя он, вероятнее всего, цитирует если не дословно, то предельно близко к первоисточнику. Иного трудно было бы ожидать на Востоке, где к словам учителей и наставников всегда относились с большим почтением и нередко запоминали их наизусть. В таком случае последние слова книги, очевидно, принадлежат самому Екклесиасту, хотя они и донесены до нас кем-то из его учеников.

Но тогда перед нами, как видно, Екклесиаст, переживший духовный кризис и пришедший к вере, опровергающей все сомнения, столь отчётливо звучащие в основной части книги. Речь должна, в сущности, идти о новом обращении, которое, очевидно, помогло Екклесиасту по-новому понять и пережить уже, казалось бы, хорошо ему известные понятия, такие, как Тора, заповедь, мудрость, праведность. И реальность Суда стала для него, как видно, именно реальностью, реальностью подлинной и несомненной, определяющей всю жизнь человека. Такое возможно лишь в том случае, когда Бог властно вторгается в жизнь человека, полностью её меняя. По-видимому, это вторжение и стало завершением духовного пути Екклесиаста, а быть может, и его жизненного пути тоже, так что свидетельствовать о последнем обращении учителя к Богу пришлось уже одному из учеников.