Мысли вслух на  1 Августа 2026

Слова апостола об утешении в страданиях могут, на первый взгляд, показаться странными: ведь радоваться страданиям может, наверное, только мазохист. Конечно, история (и не только христианская) знает немало примеров того, как люди, верные своей идее, оставались ей верны, несмотря на все гонения и испытания, и гордились тем, что вопреки всему не изменили своим принципам. Но радость тут если и бывает, то, конечно, не от самих страданий и чаще всего не во время страдания, а тогда, когда всё уже позади и можно, подводя итог, констатировать собственную стойкость в испытаниях за веру или за идею. Апостол же, судя по его словам, говорит о другом: об утешении именно в самый момент страдания, которое тем больше, чем сильнее само страдание. Объяснить это с точки зрения законов непреображённого мира невозможно. А вот с точки зрения Царства и его жизни всё встаёт на свои места. Конечно, страдание остаётся страданием, и никакой радости само по себе оно, разумеется, не приносит. Но страдание — часть непреображённого мира, лежащего во зле, оно само и есть проявление этого зла, и в Царстве ему места нет.

А ведь апостол говорит не просто о страданиях, а о гонениях за Христа, за свидетельство о Царстве. За свидетельство, которое возможно лишь постольку, поскольку свидетель сам приобщился к жизни того самого Царства, о котором свидетельствует. И гонят его именно за то, что он в непреображённом мире смеет жить по законам Царства и призывать к тому же других. Неудивительно, что чем более глубокой оказывается укоренённость свидетеля в жизни Царства, тем сильнее отторгает его мир, тем интенсивнее гонения и больше страдания. Но и жизнь Царства переживается тем глубже и реальнее, чем глубже укоренён в ней свидетель! Вот эту-то жизнь Царства он и переживает как утешение. В самом деле, ведь христианское исповедничество, так же как и мученичество, лишь внешне напоминает те страдания и гонения за идею, которых история непреображённого мира знает немало.

Мученик за идею страдает или даже отдаёт свою жизнь лишь в обмен на уверенность в собственной правоте и на право считать себя бескомпромиссным выразителем и носителем своей идеи. Конечно, порой и этого бывает достаточно: ведь некоторые идеи и принципы недалеки от Царства. Но христианский исповедник страдает, а мученик отдаёт свою земную жизнь не за идею Царства, а за ту полноту жизни Царства, которую он потеряет, если попытается ценой компромисса (а фактически — отказа от Царства) сохранить её жалкое земное подобие. И Павел, как видно, свидетельствует об этой, как сказал бы современный философ, экзистенциальной диалектике, исходя из собственного опыта христианского свидетеля, исповедника и мученика.

Многие евангельские слова, если бы мы вдумались в их смысл, должны были бы звучать странно. В самом деле, почему нужно считать «блаженными» плачущих, голодных, гонимых? И чем тут может помочь «нищета духа»? Конечно, голодный, который знает, что его скоро накормят, счастлив потому, что скоро получит желаемое. Так же счастлив может быть и плачущий от горя, уверенный, что его горю вскоре помогут, и гонимый, понимающий, что терпеть осталось недолго. Но всё это — ещё только будущее счастье, а Иисус говорит о блаженстве этих людей уже теперь, когда торжество Царства ещё впереди.

Возможно, ответить на вопрос поможет обращение к изначальному смыслу слова «блажен» — или, вернее, к смыслу его еврейского подлинника, который обозначал человека, получающего силу и поддержку от Бога. Тогда всё встаёт на свои места: все те, кого называет Иисус, действительно могут положиться на Бога в ожидании грядущего торжества Царства, которое принёс в мир Спаситель. А упомянутая Им нищета духа (впрочем, говоривший по-арамейски Иисус, скорее всего, сказал здесь просто «нищие») была необходимым условием для получения помощи свыше: ведь до конца довериться Богу можно лишь тогда, когда знаешь точно, что, кроме Него, надеяться всерьёз больше не на кого и не на что. И тогда немыслимо тяжёлый прежде путь в Царство становится не простым, но лёгким, как то бремя, о котором говорит Спаситель.

Сегодняшний отрывок — одно из мест в Библии, где говорится о явной человеческой несвободе. Ради клятвы перед своими вельможами пьяный царь готов переступить и через свои страхи, и через остатки совести.

Интересно отношение евангелистов к личности Ирода Антипы. Они, кажется, готовы не осуждать его и смотрят на него с некоторым снисхождением. И в самом деле, царь предстаёт перед нами как очень несвободный человек: он арестовывает Иоанна не по собственной инициативе, а из-за того, что тот обличает его незаконный брак, слушает заточенного в темницу Иоанна, пытаясь бороться с интригами царицы, добивающейся казни пророка. И вот теперь ему «приходится» его обезглавить — опять же, против своей воли.

Нужно ли говорить, что основное зло человек совершает, будучи несвободен, находясь под властью внушения, давления, обстоятельств, которым он не в силах (или не хочет) противостоять и которые влекут его в грех и смерть? Понимая это, начинаешь по-новому ценить свободу, которую даёт Христос, — свободу противостоять обстоятельствам, человеческому и демоническому давлению; как сказал один священник, свободу «непослушания злу».

Для первых читателей Евангелия от Луки были ясны параллели между Преображением Иисуса Христа и рассказами о восхождении Моисея и Илии на гору. Оба пророка услышали на вершине горы самое важное откровение — основу вести, которую они принесли Израилю (Исх 19; 3 Цар 19). Теперь на их месте оказываются апостолы — они вместе с древними пророками предстоят Источнику откровения, и, подобно им, слышат из облака света голос Отца. В этом свидетельстве — основа Евангелия, которое им предстоит возвестить всему миру: «Вот Мой возлюбленный Сын, Я радуюсь о Нём!» Как и в прошедшие века, самое главное открывается не в богословских формулах, не в виде тайной доктрины, а в этих словах Света о Свете.

В рассказе евангелиста об осуждении Спасителя обращает на себя внимание желание уйти от ответственности, которое демонстрируют представители как Храма, так и римской власти. Иисус не случайно отказывается отвечать на вопрос первосвященника о Своём учении и об учениках (Ин. 18:19–21): Он понимает, что ни о каком справедливом суде речи в данном случае быть не может, а весь этот допрос нужен лишь для того, чтобы, поймав Его на слове, найти основания для фабрикации против Него дела — притом такого, по которому Его можно было бы осудить на смерть. Собственно, всё было решено уже тогда, когда Каиафа счёл возможным пожертвовать Одним ради благополучия народа, как он его понимал (Ин. 18:14).

Но, разумеется, всем участникам суда над Иисусом хотелось, чтобы решение было принято коллегиально и с соблюдением положенных по закону формальностей: ведь тогда никого конкретно уже нельзя было бы обвинить в убийстве. Казалось бы, представителям храмовой верхушки было некого бояться, но, вероятно, их религиозная совесть всё же не была спокойна: ведь обыкновенное убийство стало бы прямым нарушением Торы. Иное дело — казнь по решению Синедриона: подобный вердикт, вынесенный формально безупречно, успокоил бы всех: ведь казнь по приговору суда нарушением Торы, конечно, не считалась бы.

Однако на пути «судей» стояло одно весьма серьёзное препятствие: смертные приговоры Синедриона подлежали утверждению римской властью, которую в Иудее представлял прокуратор. К нему-то они и отправились (Ин. 18:28). По-видимому, лидеры Синедриона рассчитывали, что эта процедура станет простой формальностью, и поначалу даже не хотели вдаваться в подробности, ожидая, что Пилат подпишет приговор не читая (Ин. 18:29–32).

Но Пилат проявил к делу неожиданный интерес, решив лично допросить обвиняемого (Ин. 18:33). И Иисус, молчавший перед Синедрионом, засвидетельствовал Пилату то, что свидетельствовать Синедриону было уже бессмысленно: Он ответил прокуратору на заданный им вопрос о Своём Царстве (Ин. 18:34–37). Но если лидерам фарисейского движения и храмовой верхушке Царство, о котором свидетельствовал Иисус, казалось враждебным, то Пилату оно было просто безразлично, как и большинству прагматически настроенных агностиков. Однако, как всякий агностик, он не видел преступления в проповеди каких бы то ни было идей, даже странных или ошибочных, и предложил пришедшим к нему представителям Синедриона избавить от наказания невинного человека (Ин. 18:38–40). Увидев же, что те настроены бескомпромиссно, Пилат решил, как видно, ограничиться наказанием, которое предусматривалось римским правом для тех, кто не являлся гражданином, за нарушение местных законов, подвергнув Иисуса бичеванию (Ин. 19:1–3).

После этого он счёл инцидент исчерпанным (Ин. 19:4–5), и тогда представителям Синедриона пришлось ввести прокуратора в курс дела, объяснив ему, в чём они обвиняют Иисуса (Ин. 19:6–7). Объяснение произвело на Пилата большое впечатление (Ин. 19:8). Ещё большее впечатление на него, как видно, произвели спокойствие и внутренняя сила обвиняемого (Ин. 19:9–11). И он, вероятно, освободил бы Иисуса, если бы собравшаяся во дворе претории толпа не обвинила его в том, что, отпуская Иисуса, он не думает об интересах империи (Ин. 19:12). Провокация удалась: не желая брать на себя ответственность и оправдываться по возможным обвинениям в сочувствии мятежникам, Пилат приговаривает к смерти невиновного (Ин. 19:13–16). Так трусость и безответственность одних и ненависть к Царству других приводят Спасителя мира на крест.

Заповеди Второзакония в основном направлены на укрепление в народе единобожия, поддержание в народе нравственности и ответственности за свою жизнь. Но благовестие о том, что любовь больше, чем вера и надежда, постоянно прорывается через суровые уставы и законодательство. Особенно часто это касается прямых отношений с Богом или отношений в браке (эти две темы тесно связаны в Библии). Так и в этой главе две заповеди о браке учат нас тому, что такое любовь: как она связана с уважением и самоотдачей; какая разница между ней и симпатией; насколько она совместима с собственничеством (запрет на продажу жены-пленницы). Постепенно из этих заповедей вырастут Песнь Песней и слова апостола Павла о браке как образе божественной любви.