Сегодня, 1 августа 2026 г.

Слова апостола об утешении в страданиях могут, на первый взгляд, показаться странными: ведь радоваться страданиям может, наверное, только мазохист. Конечно, история (и не только христианская) знает немало примеров того, как люди, верные своей идее, оставались ей верны, несмотря на...

Слова апостола об утешении в страданиях могут, на первый взгляд, показаться странными: ведь радоваться страданиям может, наверное, только мазохист. Конечно, история (и не только христианская) знает немало примеров того, как люди, верные своей идее, оставались ей верны, несмотря на все гонения и испытания, и гордились тем, что вопреки всему не изменили своим принципам. Но радость тут если и бывает, то, конечно, не от самих страданий и чаще всего не во время страдания, а тогда, когда всё уже позади и можно, подводя итог, констатировать собственную стойкость в испытаниях за веру или за идею. Апостол же, судя по его словам, говорит о другом: об утешении именно в самый момент страдания, которое тем больше, чем сильнее само страдание. Объяснить это с точки зрения законов непреображённого мира невозможно. А вот с точки зрения Царства и его жизни всё встаёт на свои места. Конечно, страдание остаётся страданием, и никакой радости само по себе оно, разумеется, не приносит. Но страдание — часть непреображённого мира, лежащего во зле, оно само и есть проявление этого зла, и в Царстве ему места нет.

А ведь апостол говорит не просто о страданиях, а о гонениях за Христа, за свидетельство о Царстве. За свидетельство, которое возможно лишь постольку, поскольку свидетель сам приобщился к жизни того самого Царства, о котором свидетельствует. И гонят его именно за то, что он в непреображённом мире смеет жить по законам Царства и призывать к тому же других. Неудивительно, что чем более глубокой оказывается укоренённость свидетеля в жизни Царства, тем сильнее отторгает его мир, тем интенсивнее гонения и больше страдания. Но и жизнь Царства переживается тем глубже и реальнее, чем глубже укоренён в ней свидетель! Вот эту-то жизнь Царства он и переживает как утешение. В самом деле, ведь христианское исповедничество, так же как и мученичество, лишь внешне напоминает те страдания и гонения за идею, которых история непреображённого мира знает немало.

Мученик за идею страдает или даже отдаёт свою жизнь лишь в обмен на уверенность в собственной правоте и на право считать себя бескомпромиссным выразителем и носителем своей идеи. Конечно, порой и этого бывает достаточно: ведь некоторые идеи и принципы недалеки от Царства. Но христианский исповедник страдает, а мученик отдаёт свою земную жизнь не за идею Царства, а за ту полноту жизни Царства, которую он потеряет, если попытается ценой компромисса (а фактически — отказа от Царства) сохранить её жалкое земное подобие. И Павел, как видно, свидетельствует об этой, как сказал бы современный философ, экзистенциальной диалектике, исходя из собственного опыта христианского свидетеля, исповедника и мученика.