Новость дня на 14 Августа 2023

Когда родители внушают детям: «Помоги бабушке, подмети пол» или «Нельзя играть, пока не сделал уроки», вряд ли они ставят перед собой цель превратить подметание пола или выполнение уроков в ежедневное и главное времяпрепровождение. Вовсе не в этом состоит их цель. Главное, что они хотят передать детям, — это система приоритетов, понимание того, что менее, а что более важно: в частности, что подмести пол — это один из способов помочь бабушке, и что учиться важнее, чем веселиться, ведь образование поможет им в будущем кормить своих собственных детей. В идеале мы надеемся, что наши выросшие дети, усвоив ту систему ценностей, которую они получают из наших запретов и поощрений, научатся сами определять, как именно сейчас лучше всего помочь тому, кто нуждается в помощи. И даже не потому, что когда-то нас не будет рядом с ними, а просто потому, что мы хотим, чтоб их личность выросла в полноте свободы и ответственности.

А теперь представим такую ситуацию: подросший внук приходит к бабушке, которая с нетерпением ждёт его, но вместо того, чтобы сесть и поговорить с ней, послушать её жалобы на здоровье и рассказать ей о своей жизни, он начинает мыть посуду, убираться и т.д.. Нельзя сказать, что это неправильно: вроде бы он ей помогает. Однако на самом деле важность и ценность его прихода для неё вовсе не в этом; она ждала от него чего-то совершенно другого — участия и поддержки. И что же в итоге? Расстроенная бабушка и обиженный её неблагодарностью внук.

И тут мы видим, как важное и правильное установление, предназначенное для укрепления связи между поколениями, становится между ними глухой стеной. В каком-то смысле это и имеет в виду апостол Павел, говоря, что «грех, взяв повод от заповеди, обольстил меня и умертвил ею». Это, по сути, не отменяет святости самой заповеди, но показывает нам, как легко, исказив её суть, превратить святое в грешное.

Павел обращает внимание на то парадоксальное положение, в котором оказывается всякий, хотящий следовать Закону. Грех, оказывается, только тогда и проявляется, «оживает» тогда, когда в жизни человека появляется Закон. Речь здесь идёт, конечно, не только и не столько о внешнем Законе, сколько о Законе внутреннем.

Осознавая Закон как внутренний духовно-нравственный императив, добросовестный и честный перед собой человек естественным образом пытается ему следовать. Тут-то его собственная греховность и выявляется во всей полноте. Пока речь идёт о внешнем, о юридическом или даже моральном кодексе, исполняющий его сталкивается лишь с конкретными грехами, от которых надеется со временем избавиться, научившись соблюдать заповеди, кажущиеся ему всего лишь правилами праведной жизни. Когда же Закон осознаётся именно как внутренний императив, духовный и нравственный, как нечто такое, что должно определить жизнь человека полностью, каждую его минуту и каждый шаг, оказывается, что речь идёт не об отдельных грехах, от которых можно избавиться так же, как избавляются от недостатков собственного характера, а о фундаментальной повреждённости самой человеческой природы.

И теперь эта повреждённость перестаёт быть богословской абстракцией и становится совершенно конкретным внутренним препятствием. Чем больше человек стремится слиться с ощущаемым всем существом внутренним стержнем, тем сильнее проявляется тот хаос, который отделяет его от цели. Столь, казалось бы, близкая праведность оказывается недостижимой, и чем ближе к ней подходишь, тем непреодолимее преграда. Хаос греховного существования лишь усиливается на фоне внутреннего Закона — подобно тому, как эхо в горной пещере многократно усиливает какофонию. Чем ближе человек к внутреннему Закону, тем смертоноснее оказывается грех. Заповедь словно становится тем инструментом, которым грех пользуется для того, чтобы духовно умертвить человека, разрушить всю его жизнь («взяв повод от заповеди, обольстил меня и умертвил ею», как передаёт Синодальный перевод соответствующие слова апостола). Но дело, разумеется, не во внешнем или внутреннем, а в самой испорченности человеческой природы, в которой ни Бог, ни данный Им Закон уж точно не виноваты.

Продолжая свои рассуждения о Торе и о её власти над живыми и мёртвыми, Павел задаётся вопросом: если Тора открывает человеку его грехи, означает ли это, что именно она и оказывается причиной греха (ст. 7)? На заданный вопрос апостол отвечает отрицательно, ведь Тора не порождает греха, она лишь указывает на него тому, кто стремится соблюдать заповедь. Он обращает внимание на парадоксальность пути праведника: для того, чтобы прийти в Царство и обрести полноту жизни, ему приходится идти через смерть. Тора для Павла не столько пища, сколько лекарство, притом лекарство радикальное. Она способна убить человека, живущего грехом (ст. 9 – 11). Но ведь грех так или иначе всё равно убивает человека, ту меру жизни, которую он оставляет падшему человеку, жизнью можно назвать лишь отчасти.

И речь идёт не только о жизни духовной, об отношениях человека с Богом, но и о жизни физической, которая неумолимо приближается к концу именно из-за своей повреждённости грехом. Апостол снова возвращается к теме смерти, которая может быть как уходом в шеол, так и переходом в Царство. Но если смерть как уход в шеол — процесс естественный и от человека мало зависящий, то смерть, ведущая в Царство, человеку открыта: надо лишь следовать Торе, позволив Богу, действуя этим инструментом, исцелить себя от греха.

Казалось бы, такое лекарство способно скорее убить, чем исцелить, но, если нож оказывается в руке Божией, он перестаёт быть орудием смерти и становится скальпелем в руке хирурга, несущим уже не смерть, а исцеление. Так Тора становится исцеляющим человека орудием в руке Божией, которого, конечно, можно избежать, но тогда придётся отказаться и от Царства. Как видно, падшему человеку не может помочь даже та жизнь, которую Бог даёт ему в руки, она лишь убивает его. А в руках Божиих даже смерть, которой Он посредством Своей Торы отсекает грех, становится животворной, открывая исцелённому дорогу в Царство. Потому и апостол называет Тору и заповедь священной и благой для человека: они хороши так же, как всякое орудие, помогающее человеку обрести полноту жизни, и освящены, как всё, чего касается Бог.