Новость дня на 12 Сентября 2023

Мы понимаем и хорошо чувствуем всю гамму наших нежных чувств к детям, и нас не удивляет, что Господь тоже любит их и хочет, чтобы их к Нему приносили. Но кроме этого чисто витального аспекта у сегодняшнего текста есть аспект глубоко философский. Чтобы понять его, обратимся к фрагменту из Нобелевской лекции Иосифа Бродского. «Всякая новая эстетическая реальность уточняет для человека реальность этическую. Ибо эстетика – мать этики; понятия «хорошо» и «плохо» – понятия прежде всего эстетические, предваряющие понятия «добра» и «зла». В этике не «всё позволено» потому, что в эстетике не «всё позволено», потому что количество цветов в спектре ограничено. Несмышлёный младенец, с плачем отвергающий незнакомого или, наоборот, тянущийся к нему, инстинктивно совершает выбор эстетический, а не нравственный. Эстетический выбор – индивидуален, и эстетическое переживание – всегда переживание частное. [...] Дело не столько в том, что добродетель не является гарантией шедевра, сколько в том, что зло [...] всегда плохой стилист. Чем богаче эстетический опыт индивидуума, чем твёрже его вкус, тем чётче его царственный выбор, тем он свободнее – хотя, возможно, и не счастливее».

Нам очень важно отметить в этих словах две вещи: младенец делает эстетический выбор, ибо не знает этики, и, в определённом смысле, этика зависима от эстетики. Вот почему «таковых есть Царствие Божие». Это нам понять гораздо труднее, чем нежные чувства к детям, наши и Иисуса. Нам так трудно даётся освоение этических норм христианства, а ведь дети ещё не прошли этого тернистого пути, так почему они оказываются впереди нас? Но вот ответ Иосифа Бродского. Действительно, на каком-то глубинном уровне эстетика прежде этики — по сути, только недостаток подлинной эстетики в этой земной жизни и определил необходимость этики. Этика неизбежно связана с нашим страданием, потому что запрещает нам то, чего нам очень порой хочется, и это уже есть свидетельство её земной «этиологии». Подлинная эстетика не несёт в себе никакого страдания и является отзвуком Небесного. И именно дети, не знающие ещё, просто не наученные ещё этике, до какой-то определённой поры ещё имеют чувство подлинной эстетики.

Отметим ещё одну мысль Бродского: «Эстетический выбор – индивидуален, и эстетическое переживание – всегда переживание частное». Это тоже выводит нас на уровень детскости. Потому что этика – по сути, это нормы внутрисоциального существования, существования взрослых людей, а дети, пока мы не отдадим их в детский сад, и ещё какое-то время после этого, существа в высшей степени индивидуальные просто потому, что с социумом они не имели дела. Но сколько в этой индивидуальности богатства, если бы такой была наша молитва к Богу. А потом они приносят вам из сада или школы то, что говорят другие дети или воспитательница, учительница и так далее, потом им уже страшно быть не такими, как все. Что-то такое есть и в нашей жизни в Боге, какое-то школярство, и если сказано, что когда и как читать, то мы тогда и так и читаем и думаем, что молимся. А на самом деле молитва — это тяжелейший труд по отысканию подлинного Лица Бога, да, об этом многие помнят, но и своего подлинного лица. Нельзя об этом забывать. И очень часто оказывается, что искать его нужно в своём раннем детстве.

Когда мы говорим, что Бог не такой, как мы, это не просто значит, что Он добрее, сильнее, мудрее нас. Это значит, что Он видит мир не так, как видим его мы. Когда перед нами оказываются одновременно благочестивый, честный, порядочный человек и богатый откупщик, на чьей совести немало слез и горя, наши симпатии непроизвольно оказываются не на стороне «нового русского». Именно на эту реакцию рассчитан рассказ о фарисее и мытаре — Бог видит по-другому, у Него другие представления о вере. Если один говорит: «Спасибо, что у меня все хорошо», а другой «Помилуй меня», то решающим моментом оказывается не благочестие, не соблюдения поста или других предписаний. Просто одному нужна похвала, а другому — любовь. Бог видит сердце каждого; мы же — хорошо, если видим свое.

Сегодняшнее чтение вновь возвращает нас к теме Царства и раскаяния. Смысловое ядро его составляет притча о мытаре и фарисее (ст. 9–14). Обычно смысл этой притчи связывают или с осуждением известного типа религиозности, или с осуждением самоправедности, той своеобразной религиозной гордыни, которая нередко заставляет религиозных людей смотреть сверху вниз на людей нерелигиозных, если не явно, то, по крайней мере, в глубине души.

Между тем, Иисус отнюдь не осуждает молящегося фарисея однозначно, Он просто говорит, что перед Богом кающийся мытарь всё же более прав, чем перечисляющий свои заслуги фарисей (ст. 14). По-видимому, фарисей не плох перед Богом сам по себе, плоха скорее его позиция, и, быть может, не столько перед Богом, сколько пред осуждаемым им мытарем (ст. 11). Собственно, фарисей, как всякий религиозный человек, делал немало полезного в духовном плане, и осудить его, к примеру, за строгое соблюдение заповедей никому бы, естественно, в голову не пришло. Проблема фарисея в другом: как очень многие искренне религиозные люди, он абсолютизирует свою религиозность, начиная видеть в ней единственный путь к Богу и считая её основой духовной жизни.

Но религиозность — всего лишь состояние души, и притом преходящее, как всякое душевное состояние вообще. А духовная жизнь — не состояние, а отношение, которое всегда предельно конкретно и далеко не всегда зависит от душевных качеств человека. И вот оказалось, что глубоко религиозный фарисей демонстрировал перед Богом свою религиозность, а мытарь просил у Него прощения, понимая, что он согрешил, и согрешил очень серьёзно. Конечно, тому, кто, как фарисей, соблюдает заповеди, легче установить отношения с Богом, чем тому, кто их нарушает. Но для этого надо эти отношения устанавливать, а не хвалить себя перед Богом за соблюдение заповедей. Казалось бы, фарисей так и делает, ведь он благодарит Бога (ст. 11), но если бы его внимание действительно было обращено на Него, он вряд ли стал бы сравнивать себя с тем, кто стоит рядом: отношения с Богом обычно поглощают человека целиком, и ему становится не до сравнения себя с соседом.

Мытарю нечего было Богу продемонстрировать, он мог лишь просить у Него прощения, и, парадоксальным образом, его отношения с Богом оказались более реальными и глубокими, чем отношения фарисея. Конечно, установить живые отношения с Богом не всегда легко, но, если постоянство просьбы заставляет прислушаться к себе даже людей, притом таких, которые «Бога не боятся и людей не стыдятся», подобно неправедному судье из притчи (ст. 1–5), то «достучаться» до Бога, уж конечно, сможет каждый, кто проявит достаточно настойчивости. А когда такие отношения станут реальностью, то реальностью станет и Царство, которое даёт человеку ту полноту жизни, которой не сможет ему дать никакая религия.