Мысли вслух на13 Марта 2010

Четыре человека приносят паралитика к Иисусу. Это было нелегко, им пришлось прокопать крышу дома и спустить на веревках постель больного к ногам Иисуса. Понятно, что этот человек им дорог, такие труды не совершаются ради тех, к кому мы безразличны. Понятно, что они хотят, чтобы Христос его исцелил, и их любовь к этому человеку и невозможность вылечить его своими силами порождают в них надежду на Иисуса и доверие к Нему. И Христос видит веру их.

Здесь же сидят «некоторые из книжников», не доверяющие Ему, потому что все, что Он делает или говорит, ставит под сомнение их отношения с Богом, в которых они считают себя специалистами. Мы, наверное, даже не можем осознать, какой «бомбой» были произнесенные Иисусом слова. О недоумении и раздражении книжников нам сообщает евангелист Марк: они не могут принять истинности этих слов, а тогда это — богохульство, присвоение себе Божественных прерогатив. Но и друзья расслабленного должны были недоумевать: они ведь не для этого его принесли! То, что Иисус совершает вслед за этим, отвечает на оба недоумения: вера не оказывается тщетной, а недоверие к истине оказывается посрамленным.

В Своем служении Иисус всегда неожидан, шокирующе неожидан. Эта неожиданность опрокидывает привычные представления людей и делает их способными принять нечто новое и тем самым измениться. Не потеряли ли мы это ощущение Его неожиданности, не привыкли ли мы к Нему, не сделали ли мы Иисуса для себя понятным и однолинейным, не несущим ничего нового? Если так, то мы закрылись от реальной встречи с Ним.

С одной стороны, евангелист Марк рассказывает нам сегодня о вполне «рядовом» исцелении (насколько исцеление вообще может быть рядовым). Господь исцеляет глухого косноязычного человека, повелевая устам его: «Эффата, отверзись». Но ключевыми, возможно, являются последние слова отрывка. Когда и это исцеление стало известно, сообщает евангелист, люди дивятся и говорят: «Все хорошо делает,- и глухих делает слышащими, и немых — говорящими». Во-первых, они вспоминают пророчества о Христе, которые, как прочитанное нами вчера пророчество Исайи, говорят о том, что Христос будет совершать такие исцеления. Значит, совершаемые Иисусом чудеса достигают своей цели: люди воспринимают их как свидетельство о том, что Он есть предреченный пророками Мессия, Спаситель Израиля. Во-вторых, слова «все хорошо делает» отсылают нас к первой главе книги Бытия, где Творец, глядя на все дела рук Своих, видит: «Хорошо весьма». Тем самым евангелист открывает нам мысль о Богочеловеческой природе Иисуса Христа и о том, что служение Его направлено на восстановление твари, поврежденной грехом.

Всем нам свойственно вспоминать о Боге, когда нам плохо. Не всегда мы дожидаемся грандиозных внешних несчастий — порой хватает и плохого настроения. Пока всё благополучно, мы живём своей жизнью, но, как только в этой жизни возникают какие-то неполадки, мы говорим: «Вот тут проблема, зайди и исцели вот это». Мы рассчитываем, что Господь исцелит нас и перевяжет наши раны. Порой мы даже совершенно искренне полагаем, что хотели бы жить пред лицем Его. Увы, Господь, знающий сердца человеческие, констатирует, что наше благочестие — как утренний туман и как роса, скоро исчезающая... И как может быть иначе, если цель этого благочестия — найти решение своих проблем? Если мы привязаны к своим грехам больше, чем к Богу, то все наши посты и молитвы — те же бесполезные всесожжения. Молитва, которая идёт от сердца, не может не преображать сердце. И если в нашей жизни ничего не меняется, есть смысл подумать: может быть, мы просто не хотим, чтобы Бог входил в каждый уголок сердца? Может быть, мы пускаем Его только тогда, когда сами справиться не можем, а, почувствовав себя лучше, закрываем дверь со словами: «Спасибо, Господи, теперь я сам разберусь»? Если мы действительно будем стремиться познать Господа, нам придётся открыть глаза, увидеть ослепительный свет суда Божия и понять, что Он ожидает от нас не слов, а обращения — изменения жизни.

Жизнь Моисея могла бы послужить основой для написания приключенческого романа. Проводимая египетскими властями по отношению к семитам дельты политика обрекла его на смерть ещё до рождения, и только чудом и стараниями матери он остался жив (ст. 2 – 3). Единственный шанс спасти мальчика заключался в том, чтобы подбросить его в египетскую семью, что и было сделано (ст. 3 – 10). Конечно, ребёнок, выросший в египетской семье и получивший египетское образование, должен был стать египтянином независимо от того, какая кровь текла в его жилах. Но ведь первые несколько лет жизни он провёл с родной матерью (ст. 9 – 10), в те времена в Египте мальчика было принято оставлять с матерью или с кормилицей до пяти лет, когда наступала пора отправляться в школу. А за эти пять лет Моисей не мог не усвоить язык и предания родного племени, и едва ли впоследствии он их забыл. И когда спустя многие годы он оказался в родных местах и увидел, как египетский надзиратель наказывает одного из работавших на общественной стройке, он вступается за наказываемого, быть может, даже неожиданно для самого себя (ст. 11 – 12). Но если это убийство и было отчасти неожиданным для самого Моисея, то попытка вмешаться в драку и разнять дерущихся соплеменников была поступком вполне обдуманным (ст. 13 – 14). Трагизм ситуации заключался в том, что Моисей хотел быть для своих соплеменников своим, хотел помочь им всем, чем мог, а соплеменники считали его чужаком: ведь Моисей вырос в египетском доме, получил египетское образование, а потому и был в их глазах «египтянином», приехавшим издалека посмотреть на жизнь своих соплеменников, к которой он давно уже не имеет отношения и в которой поэтому ничего не понимает. Конечно, придёт время, и Бог использует этого «египтянина» на благо его же соплеменников, и использует так, как не могло бы прийти в голову ни им, ни ему самому. Но пока приходилось бежать: за убийство египетские законы наказывали сурово, и Моисея могли ждать, в лучшем случае, каторжные работы в каменоломнях, а в худшем — смертная казнь. И он решается бежать в пустыню, как бежали многие и прежде от гнева фараона (ст. 15). Для такого беглеца, если он не погибал в пустыне от жажды, оставалась возможность поселиться где-нибудь в оазисе в гостях у какого-нибудь кочевого племени и дождаться смерти фараона; а при восшествии на престол его преемника можно было рассчитывать на амнистию или на то, что дело закроют за давностью преступления. И Моисей находит себе приют в племени Мидьян, и становится там желанным гостем, а затем и родственником (ст. 16 – 22). Так Моисей, рождённый евреем и воспитанный, как египтянин, становится жителем пустыни. А Бог начинает действовать, осуществляя Свой план (ст. 23 – 25).

Египет в очередной раз повержен, и даже жрецы египетских богов признают победу Бога Израиля. Для автора и читателей этого рассказа Господь сильнее всех обстоятельств, всех врагов, даже упорного фараона и всей египетской державы. И здесь мы прикасаемся к удивительной тайне веры. Ведь почти каждый из нас знает и помнит ситуации, когда Бог побеждает неблагополучные обстоятельства, помогает в беде, исцеляет... Но мы также знаем случаи, когда Бог не исцелил, не спас, не предотвратил беду. Каждый день мы видим вокруг, в новостях и непосредственно, сколько несчастий случается в мире, и на этом фоне победоносный разгром Египта «казнями» от Бога кажется наивной и по-детски жестокой сказочкой о добром и строгом Боге, одним махом уничтожающем полчища врагов. Хватит ли у нас веры, чтобы, подобно библейскому автору, увидеть Божью победу посреди этого мира, еще до того, как это торжество будет явлено нашим глазам?

Продолжая тему универсализма Торы, Павел обращается к образу Авраама. Он указывает на тот факт, что Авраам стал праведником не вследствие своей религиозности, а потому, что он сумел довериться Богу (ст. 1 – 3). Апостол вновь указывает на то, что доверие к Богу является основой праведности, а дела праведности — лишь следствие этого доверия (ст. 4 – 8). Даже такой важный религиозный обряд, как обрезание, оказывается для Павла лишь знаком тех отношений, которые связывают праведника с Богом, но никак не их основанием (ст. 9 – 12). Можно было бы сказать, что в этих своих рассуждениях Павел остаётся последователем Гиллеля и своего наставника Гамалиила: ведь именно Гиллель и его последователи всегда утверждали, что основой праведности и духовной жизни вообще являются отношения с Богом, а вся остальная религиозность, связанная с соблюдением Торы, — лишь их следствие, без которых она теряет всякий смысл. Но Павел снова идёт дальше и Гиллеля, и Гамалиила. Он говорит: если обрезание — лишь знак принадлежности к народу Божию, который даётся Богом Аврааму как следствие его праведности, то праведность возможна и для необрезанных, если они сумеют довериться Богу так же, как обрезанные. В этом смысле Авраам становится духовным отцом всех праведников, как обрезанных (евреев), так и необрезанных (язычников) (ст. 11 – 12).

Апостол отнюдь не считает, что между двумя этими категориями праведников нет никакой разницы, он лишь напоминает, что праведность одна, и если человек, хотя бы и необрезанный, идёт путём праведности, то раньше или позже он придёт туда же, куда приходят этим путём обрезанные. Тора не ковёр-самолёт, данный Богом Своему народу для того, чтобы перенести его в Царство как бы по мановению волшебной палочки, избавив от того пути, на котором обретается праведность, она — путеводитель, помогающий не сбиться с пути. Рассматривать Тору как некую привилегию — опасное заблуждение, ведь, если отнестись к ней всерьёз, она обнаружит не преимущества, а грехи того, кто стремится ей следовать. Праведность больше Торы, праведник получает от Бога то, что ему было обещано, отнюдь не потому, что он этого заслужил, а лишь по милости Божией; Тора сама по себе не даёт никому никаких прав (ст. 13 – 14). Если бы кто-нибудь вздумал похвалиться перед Богом тем, что он знает Тору лучше других, это вполне закономерно вызвало бы лишь гнев Божий: ведь такое знание выявило бы в первую очередь не праведность, а грехи хвалящегося (ст. 14 – 15). В этом отношении язычнику проще: он не претендует на знание Торы или на то, чтобы быть её хранителем. Знание Торы само по себе не гарантирует праведности, и потому на пути к Царству перед Богом нет разницы между евреем и язычником, но с тех, кому дана Тора, спрос выше: ведь они знают о своих грехах больше, чем те, кто о Торе не слышал.