Мысли вслух на6 Ноября 2019

Война, начатая Иудой Маккавеем, была войной священной, войной во имя Бога и Торы. Неудивительно, что и шла она по законам Торы, а согласно этим законам в войне не должен участвовать тот, кто только что женился, или только что построил новый дом, или только что посадил виноградник, с которого теперь ожидает первого урожая. И дело тут, конечно, не в том, что свой дом, свой виноградник или даже своя семья важнее дела Божия, которым в глазах и самого Иуды, и всех его соратников была борьба с сирийцами. Дело в приоритетах, расставленных Торой, а значит, Самим Богом.

У Бога на первом месте всегда конкретный человек с его жизнью. Конечно, в жизни, как говорил известный советский писатель, всегда есть место подвигу. Он прав: пока мир, по слову Евангелия, «лежит во зле», грехи одних будут требовать подвигов от других. Тем более найдётся место подвигу на войне: ведь это пограничная ситуация по определению. Но все войны рано или поздно заканчиваются. И все подвиги совершаются в конечном счёте не ради славы, а ради возможности жить той обычной жизнью, без которой не появятся на свет герои, способные на подвиг. А это означает, что в народе всегда должен быть кто-то, кто живёт этой обычной жизнью. Даже во время войны, которая несомненно для всех является делом Божьим.

Конечно, взрослому, полному сил молодому мужчине стыдно оставаться дома в то время, когда все его сверстники отправились на войну, которая для них, как и для него, является священной. Но для Бога дом, семья, виноградник оказываются не менее важны, чем меч, копьё и щит, даже во время войны. По-настоящему храбро воюет всё-таки не тот, кому нечего терять, а тот, кому есть, кого и что защищать.

Бог даёт каждому возможность обрести тех и то, кого и что стоило бы защищать, так, чтобы речь для отправляющегося на войну шла не об абстрактном «отечестве» или абстрактных идеалах, и даже не только о вере, как таковой, а о конкретных близких, конкретном доме, конкретном винограднике. Чтобы вера в Бога соединилась для него с любовью к данной Богом земле, а священная война стала войной не только за веру, но и за землю, на которой стоит его дом, растёт его виноградник и живёт его семья.

Обращаясь к ученикам, Иисус говорит им, казалось бы, вполне очевидные вещи: Бог добр, Он даст Своим детям то, чего они у Него просят. Если уж даже человек, после грехопадения скорее злой, чем добрый, собственным детям всё же зла не желает и их просьбы исполняет, то что же говорить о Боге?

Между тем, как видно, ученикам, как и многим другим, как и нам сегодня, сказанное Спасителем было далеко не очевидно. Почему же так? Косвенно Иисус отвечает на это, призывая к настойчивой молитве, к настоятельным просьбам. Казалось бы всё просто; но при каких же условиях просьба может быть по-настоящему настойчивой?

Очевидно, тут необходимы, как минимум, два условия. Во-первых, просимое должно быть для просящего действительно важно. И тут главное — не обманывать ни себя, ни других (о Боге речи нет, Его обмануть не удастся в любом случае): если то, о чём просишь, действительно важно, важно абсолютно, если оно является целью и смыслом жизни, хотя бы в тот момент, когда обращаешься с просьбой, есть хорошие шансы получить просимое (если, конечно, речь идёт не о грехе, не о прямом нарушении заповеди).

Если же просьба повторяется, как традиционное ритуальное действо, а в глубине души просящий не очень-то верит в результат, никакого результата быть и не может: ведь такая молитва показывает лишь, что просимое обращающемуся с просьбой не так уж и нужно. И, во-вторых, просящий должен безусловно доверять Тому, Кого просит. Не просто верить в Его существование, а именно доверять, как доверяют отцу или близкому другу.

Если же доверия нет, если просящий обращается к Богу, как проситель к чиновнику, зная, что тот, скорее всего, не сделает ничего, на помощь рассчитывать не приходится. И не потому, что Бог наказывает недоверчивых за недоверие, а потому, что доверие — духовный стержень, на котором держатся отношения, будь то отношения с Богом или с человеком. И любая помощь Бога человеку может быть оказана лишь в контексте отношений, основанных на доверии. А если доверия нет, не будет ни отношений, ни помощи.

Для познания воли Божией необходим дар премудрости, но необходимо также наше усилие в использовании этого дара. Ниспосланный Дух Святой дает нам возможность определить издержки и рассчитать силы, но сделать это должны мы сами. Вместе с тем, Иисус подсказывает и правильный результат такого расчета: сил хватит ровно на то, чтобы от всего отказаться, взять крест и последовать за Ним.

Встреча учеников в Троаде происходит в первый день недели, и об этом собрании говорится как о чём-то привычном. Между тем перед нами важное свидетельство того, как рано в Церкви днём молитвенных и евхаристических собраний стал день Воскресения.

Почему собрание происходит ночью, только ли из-за преследований? Видимо, в какой-то степени из-за них, но вряд ли только по этой причине. Ведь новые сутки начинались с вечера, и можно представить, с каким нетерпением христиане, горя желанием поскорее встретиться со Христом в молитве и преломлении Хлеба, стремились собраться сразу же, как только заканчивался субботний покой, соблюдавшийся братьями из иудеев.

В горнице, где собрались ученики, было довольно светильников, но один из учеников сидел в стороне у окна, почему, видимо, и выключился из собрания и заснул, а в результате выпал из окна. Не у всех, пришедших в Церковь, может быть необходимый запас духовных сил, и всё-таки Учитель просил учеников бодрствовать. А тем, кто не чувствует себя в силах, лучше не забиваться в укромный уголок, а идти к свету, чтобы не свалиться куда-нибудь круче, чем свалился Евтих.

Меньше всего эти слова о различных половых извращениях являются морализаторством. Этот грустный список открывается и заканчивается указанием на то, что все это — результат язычества, незнания Бога. И дело не в том, что верующие лучше и чище неверующих. Просто Бог Сам показывает человеку, что такое настоящая любовь (ведь именно Он создал мужчину и женщину), и узнав ее, человек в состоянии отличить правду от лжи, подлинник от суррогата. Точно такое же язычество становится причиной и всех этих явлений в нашем мире. Человек, который не гнушается того, что названо здесь гнусностью и мерзостью — не знает ни красоты, ни любви. Об этом необходимо помнить, когда эта ложь пытается затянуть нас самих, когда несчастные (иногда даже христиане) доказывают нам относительность «моральных устоев», когда любовь опять хотят заменить на обман, а Божью красоту — смертью.

Проповедь Павла в афинском Ареопаге по-своему замечательна и уникальна. Замечательна тем, что оказалась, как может показаться, самой неудачной из всех его проповедей. А уникальна тем, что тут Павел впервые обратился к язычникам, никак не связанным ни с Синагогой, ни с иудаизмом. Конечно, апостолу и прежде приходилось иметь дело с теми, кого сами евреи называли язычниками. Но то были всё же не совсем язычники. Они были язычниками лишь в том смысле, что не были евреями. Но в то же время эти «язычники» верили в Бога Израиля, вместе с евреями молились в синагогах, соблюдали те же заповеди, за исключением заповеди о шаббате, которая для них не была обязательной.

Круг основных реалий и понятий иудаизма этим людям был знаком зачастую не хуже, чем самим евреям, и многие из них ожидали Мессию так же, как ожидали Его все евреи той эпохи. Язычниками таких людей, очевидно, можно назвать лишь с большой долей условности. Вот с такими «язычниками» и приходилось в основном иметь дело Павлу, и среди именно таких «язычников» его свидетельство и проповедь имели немалый успех. Теперь же апостолу предстояло иметь дело с язычниками настоящими, или, вернее, со светскими людьми, интересующимися философией и другими новинками интеллектуальной жизни. Они, как и многие их современники, действительно кое-что знали о популярных тогда философских системах, хотя вряд ли многие из них занимались философией профессионально.

Занятия философией для них были скорее своего рода традиционным светским времяпрепровождением, которое в Афинах вошло в обычай задолго до прихода Христа, ещё во времена Сократа и Платона. Но об иудаизме у этой публики если и было какое-то представление, то самое смутное. Павел не случайно начинает с разговора о неведомом Боге: он, как видно, был несколько знаком с кругом популярных философских представлений своего времени, ведь родился он в Малой Азии, в городе вполне языческом. В принципе представления о Едином как именно о неведомом и непознаваемом Боге были в эллинистическом мире распространены достаточно широко (хотя афинский алтарь, о котором говорил Павел, не имел к Нему никакого отношения).

Но когда речь зашла о Воскресении, публика отреагировала предсказуемо: кто-то просто засмеялся, а кто-то вежливо сказал: «в другой раз». Оно и понятно: философия в евангельские времена уже давно перестала быть той практикой внутренней жизни, которой учили древние философы, и в первую очередь всё тот же Сократ. О духовной жизни, о связанной с ней внутренней работе уже не думали и не говорили даже профессиональные философы (за редкими исключениями, которые лишь подтверждали общее правило).

И если даже философы говорили о Боге, они никогда не думали о Нём как о Том, Кто может реально войти в их собственную жизнь с тем, чтобы эту жизнь изменить. А тут не просто вмешательство Бога — тут приход Мессии, Его смерть и воскресение, Царство, входящее в мир — настоящая духовная революция, переворачивающая всю жизнь. К такому никто из слушателей Павла готов не был. Впрочем, несколько исключений всё же нашлось.

Малое стадо может быть действительно исчезающе малым по сравнению с общей массой присутствующего народа, но оно есть всегда. И главный успех Павла заключался в том, что это малое стадо ему удалось отделить от общей массы народа и собрать воедино. Тут можно говорить об успехе Павловой проповеди, хоть и не в том смысле, в котором о нём говорят обычно. Но дело Христово ведь и заключается в том, чтобы собрать Его стало вокруг Него. И Павел решает именно эту задачу — как видно, вполне успешно.