Мысли вслух на2 Января 2026

Обычно это высказывание воспроизводят как: «Кто не с нами, тот против нас». Тем самым абсолютное большинство людей записываются в число наших врагов. Здесь путаются два разных изречения Христа — то, что мы только что прочитали, и: «Кто не со Мною, тот против Меня»Мф. 12:30).

Там, где Иисус говорит о Себе, — просто констатация того факта, что по отношению ко Христу нельзя быть нейтральным, непринятие Его неизбежно оборачивается враждой. В христианской духовности нет состояния «между Христом и Велиалом». Иисус дальше поясняет: «Кто не собирает со Мною, тот расточает». В христианской жизни не бывает остановок: камень, переставший лететь вверх, уже падает.

Но в отношениях между людьми Иисус предлагает совершенно другую логику. Мы призваны находить возможность дружбы, мира, любви со всеми людьми, не испытывающими однозначной вражды к нам. Впрочем, врагов мы призваны любить тоже!

После того, как богатый юноша не смог последовать слову Господа Иисуса, раздать все и стать Его учеником, Господь, обращаясь к ученикам, говорит о том, как трудно богатому войти в Царство Небесное. Объясняя ученикам, что же произошло Господь говорит: «как трудно надеющимся на богатство войти в Царство Божие». Верблюд, пытающийся войти в игольные уши — образ, запомнившийся ученикам навсегда. Обычно внимание читателей оказывается привлеченным к этой странной, несколько даже сюрреалистической картине. Быть может, сделанный евангелистом Марком перевод этого высказывания на греческий с арамейского, на котором говорил Христос (и рассказавший об этом Петр), и не вполне совершенен — мы не знаем этого. Очевидно, что Господь говорит о чем-то абсолютно невозможном, и именно это запомнил Петр и перевел Марк.

Слова о надеющихся на богатство, однако, встречаются в поздних версиях евангельского текста. Возможно, переписчики вставили их туда по аналогии с рассказами других евангелистов (в Средние века существовала такая тенденция к унификации рассказов синоптиков). Наиболее древние рукописи не содержат этих слов, и текст Марка звучит в них просто поразительно. Господь говорит: «Дети! как трудно войти в Царство Божие; легче верблюду пройти в игольное ушко, чем богатому — в Царство Божие». Дело, таким образом, даже не в богатстве: в Царство Божие, по словам Христа, вообще трудно войти. Богатство и упование на него — лишь частный, особенно яркий пример.

Именно так понимают слова Христа ученики. И поэтому они не говорят о богатстве (тем более, что у них его нет). «Кто же может спастись», спрашивают они Господа. Петр, недоумевая, задает еще более конкретный вопрос: «А мы, последовавшие за Тобой? Неужели нам тоже трудно войти в Царство Божие?» У учеников создается впечатление, что войти в Царство Божие невозможно вообще никому, даже им, оставившим все. Вот на этот вопрос Господь и дарует нам слово великой надежды: «Человекам это не возможно, но не Богу, ибо все возможно Богу». Никакие человеческие заслуги не помогут войти в Царство Божие. Только Сам Бог совершает наше спасение, и наши человеческие представления здесь бессильны: многие будут последние первыми и первые последними; для людей это — тайна. Но, главное, что это — великая надежда, открытая для всех.

«Глас вопиющего в пустыне». Эти слова, если вырвать их из контекста, звучат как вопль одиночества, звучат отчаянно. Человек, который кричит в пустыне скорее всего никем не будет услышан. Но Иоанн не вопиющий в пустыне, он — его голос. Голос в пустыне одинок и не может не быть услышан, если есть кому слушать.

Абсолютное одиночество всегда ждет. Иоанн ждет очень напряженно, в пустыне одиночества невозможно не услышать шагов Того, кто может заполнить любое одиночество. Поэтому Иоанн становится отшельником, чтобы первым услышать и приготовить путь, чтобы стать голосом для тех, кто не слышит сам.

Эти слова могут быть утешением для тех, кто чувствует себя одиноким. В одиночестве лучше слышно. Может быть, Бог дает нам одиночество, чтобы нам легче было расслышать в шуме и беге современной жизни Его тихий голос, Его призыв, Его стук в пока еще закрытые двери нашего сердца? И если мы откроем, пустыня наполнится Божьим светом и радостью.

В древности проказа считалась страшной болезнью, неизлечимой и очень заразной. Прокаженный становился изгоем, он был нечист и не имел права входить в города и селения. Даже на дороге он обязан был обозначать свое присутствие, чтобы случайно не прикоснуться к человеку или даже вещи. Все, к чему прикасался прокаженный, также становилось нечистым. И вот, такой человек приходит к Иисусу и падает пред Ним на колени. «Если хочешь, можешь меня очистить», — говорит он.

Вероятно, этот человек много раз сталкивался с тем, что люди именно не хотели иметь с ним дело, не хотели не только поговорить, но даже находиться неподалеку от него. Поэтому таким шокирующим кажется жест Христа. Ведь Он мог просто сказать: «Хочу, очистись». Но, помимо Своей воли об исцелении, Он являет и Свое милосердие. Как пишет евангелист, «сжалившись над ним» («умилосердившись» в Синодальном переводе), Христос протянул руку и прикоснулся к прокаженному. К тому, кого уже много лет не касалась рука человека! Милость Христа оказывается направлена не только на плоть, но и на сердце этого человека.

И при этом Господь не отменяет и не нарушает закон Моисеев, как Сам Он не раз говорил. Поэтому Он строго приказывает прокаженному совершить все то, что закон предписывает исцелившемуся от проказы. Использованный евангелистом глагол, кроме значения «строго говорить», имеет еще смысл «рычать» и «скорбеть». Быть может, евангелист имел в виду не только строгость, но и взволнованную, скорбную просьбу. Слова Господа связаны с тем, что если исцелившийся прокаженный начал бы рассказывать о чуде, то неверующие иудеи считали бы Христа оскверненным, нечистым. Евангелист сообщает, что так и произошло, и Христос не мог уже после этого войти в город.

Вот такая картина предстает перед нами сегодня: бесконечно милостивое прикосновение Иисуса и предательство человека, не выполнившего такую простую просьбу.

За время пути от Синая к границам обещанной Богом земли, по свидетельству Книги Второзакония, ушло из жизни поколение тех, кто вышел из Египта. Лишь после этого, как и было сказано ещё на Синае Моисею Богом, начинается процесс завоевания земли. Он, разумеется, не был одномоментным, да и сам путь занял немало времени. Моисею было восемьдесят лет с небольшим, когда Бог впервые открылся ему на Синае, умер же он в степях Трансиордании в возрасте ста двадцати лет. Сорок лет прошло со дня, когда народ покинул Египет, прежде чем он оказался готов войти в обещанную его отцам Богом землю. Сорок лет у евреев в древности — срок жизни одного поколения. Вернее, конечно, не жизни, а дееспособности — таковым считался возраст от двадцати лет до шестидесяти. Хотя нередко оказывалось, как и было с Моисеем, что главное дело своей жизни человек делал, выходя далеко за рамки этого «возраста дееспособности».

В данном же случае можно говорить о том, что со сцены сошло целое поколение, которое можно было бы назвать поколением Исхода. Их дети начали завоевание обещанной Богом народу земли, которое завершить пришлось уже не детям, а внукам тех, кто покинул Египет. Процесс завоевания земли растянулся на три поколения, разумеется, не случайно. Известно: переселенцы в первом поколении, будь то эмигранты или репатрианты, ещё склонны оглядываться назад, они психологически ещё не совсем расстались со своей прежней родиной — за редкими исключениями, которые, конечно, бывают всегда. Их дети, особенно родившиеся после переселения, уже обычно ощущают себя местными жителями, но всё же помнят ещё, что они дети пришельцев, и память эта может накладывать отпечаток на их жизнь и на их восприятие реальности. Внуки же переехавших на новое место уже ощущают себя местными жителями полностью и безоговорочно, им некуда и незачем возвращаться — даже сугубо теоретически, а о своём происхождении они если и помнят, то на уровне некоторых бытовых особенностей и национальных праздников, если их есть с кем праздновать.

Это внешняя, этнопсихологическая сторона дела. Есть и другая, более глубинная, собственно духовная, связанная, однако, с внешней. Божье дело можно делать только без оглядки — будь то на окружающих или на собственное прошлое. Чтобы завоевать землю, народу надо было отвыкнуть постоянно оглядываться назад, вспоминая Египет. Потому и нужно было дождаться, пока сменится поколение: дети и внуки вышедших из Египта уже готовы были воевать за свою землю без оглядки, и так же без оглядки идти за Богом.

Что такое человек? И что такое Эдемский сад? На первый взгляд может показаться, что речь идёт о совершенно реальной, земной географии. Однако такая священная география есть у всех народов. У всякого народа есть своя священная земля, своя мифологическая прародина — обычно там, где у народа проснулась историческая память, где для него началась его собственная история. Евреи помнят себя со времён Авраама — а значит Харрана, Северной Месопотамии, где и находится Эдемский сад. Было и ещё кое-что: память о временах, которые греки называли «золотым веком», когда человек жил в полной гармонии с миром, с другими людьми и с богами, и сам с собой тоже. Эдемский сад Книги Бытия соединяет в себе черты мифологической прародины еврейства с описанием мира во времена «золотого века» — так священнописатель хочет нам сказать, что эти времена не просто миф, что когда-то человек действительно жил в полной гармонии с Богом, с миром, с самим собой и с другими людьми.

Каким же был совершенный человек? В Поэме творения о нём говорится, что он — единственный из всех сотворённых Богом в нашем мире живых существ — был создан по образу и подобию Божию. Все животные созданы каждое соответственно своему «роду» — или, как сказали бы мы сегодня, соответственно своему прототипу. И только у человека прототипа нет: каждый человек творится по образу Божию, и Бог Сам становится для человека «прототипом». Как же такое возможно? С точки зрения своей природы человек не отличается от других живых существ, он сотворён Богом из «земной пыли», а из мельчайших пылинок, как думали в те времена, когда был написан рассказ о сотворении человека, состоит и вся вселенная. В человеческой природе как таковой ничего уникального нет. Уникальность человека в другом: в том «дыхании жизни», благодаря которому он становится «душой живой». В Библии «душа» — не статичная структура, а процесс, тот поток жизни, в котором присутствует и духовная, и природная составляющая — тут и высокие духовные движения, и простая физиология, вроде, к примеру, дыхания или кровообращения.

Современный философ, вероятно, назвал бы этот поток экзистенцией. Такова душа человека в библейском смысле слова. А существует поток человеческой жизни в том качестве, в каком существует, благодаря тому самому «дыханию жизни» — Божьему дыханию, Божьему присутствию в самом центре нашей собственной личности, которое и делает возможной самое её существование. Не было бы Божьего «дыхания жизни» — не было бы и человека как образа Божьего, а был бы просто ещё один вид приматов. Потому-то и нет человека без непрерывного богообщения — дыхание ведь не одномоментный акт, а процесс, который должен продолжаться непрерывно. Человек был задуман и создан Богом для непрерывного богообщения, вне которого он в духовном смысле просто не может оставаться собой. И всё же Бог оставляет человеку свободу: он может жить так, как предлагает ему Бог, или избрать свой собственный вариант существования — под свою полную ответственность за все последствия своего выбора.