Мысли вслух на16 Января 2026

Почему вдруг человек решил скрыться от Бога? Что двигало им в этот момент? Страх наказания? Конечно, человек имел все основания опасаться недовольства Божия, как и Бог имел все основания быть недовольным после того, что произошло. Но ведь человек наверняка не забыл ещё, что такое милосердие Божие и какова его мера, он не мог не знать, что одно слово раскаяния способно восстановить уже начавшие разрушаться отношения. Так же, как не мог он не понимать и того, что отказ от общения неизбежно должен был привести к дальнейшему его отдалению от Того, без Кого Эдемский сад скоро превратится для него в пустыню, заросшую сорняками и колючим кустарником. По-видимому, человеком в тот момент двигало нечто более серьёзное и глубокое, чем страх.

Быть может, то же самое, что прежде заставило его вкусить запретного плода. Что это было? Желание власти? Стремление встать выше Бога? Едва ли: даже нам понятно, что ничего хорошего в таких желаниях нет, а ведь люди, жившие до падения, были никак не хуже, а бесконечно лучше нас. Что могло бы их соблазнить? Как ни парадоксально это прозвучит, главным соблазном могли быть как раз творческие возможности человека, бесконечно превосходящие наши. Создать замечательный, по своему собственному проекту, мир, самому, своими собственными силами! Такая задача могла показаться совершенному человеку вполне посильной. А потом, может быть, даже и преподнести своё творение Богу, как величественный и замечательный дар!

Конечно, затея эта была обречена с самого начала, и человек очень скоро начал понимать, что его замысел ему не удаётся. Но выйти в тот момент навстречу Богу означало капитулировать, признать своё поражение и несостоятельность собственного замысла, признать провал всего грандиозного проекта. Неудивительно, что такое признание для человека было хуже любого наказания. А попытка спрятаться от Бога, быть может, было всего лишь желанием выиграть время, нужное для того, чтобы всё исправить и всё-таки выйти навстречу Богу не неудачником, а торжествующим победителем, которому удалось всё, что он задумал. И тогда провал творческий обернулся провалом духовным, срывом, который, к сожалению, предопределил всю последующую историю человечества. Человечества, которое теперь нужно было не вести вперёд, а вытаскивать из ямы, в которой оно оказалось. Человечества, отныне ставшего нуждаться не только в преображении, но и в спасении.

Интересно, можно ли раскаяться и очиститься от греха просто так, на всякий случай? Как упомянутые в сегодняшнем евангельском чтении фарисеи? Что это — лицемерие? Едва ли: фарисеи были людьми глубоко религиозными, которые вряд ли позволили бы себе откровенный обман. Но что же тогда вызывает гнев Иоанна? Гордыня? Уверенность пришедших в том, что уж они-то, потомки Авраама, недостойными Царства быть не могут по определению? Наверное, да. Гордыня ещё никогда никому не приносила духовной пользы. И всё же дело, видимо, не только в этом. Зачем могло бы понадобиться очистительное омовение (а совершаемые Иоанном «крещения» были именно очистительными омовениями) тому, кто был уверен в собственной безгрешности? Ведь иудаизм той эпохи не знал такого понятия, как «первородный грех»; грех для иудея евангельской эпохи был чем-то очень конкретным, и грешником считался лишь тот, кто такой грех совершил, а не всякий человек по определению, как мы считаем сегодня. Зачем же не согрешившим очищаться?

Как видно, именно на всякий случай. А вдруг этот странный, так похожий на древних пророков, проповедник прав? А вдруг нужно ещё одно очищение, чтобы быть достойным грядущего Мессии? А вдруг… Словом, одно лишнее омовение, во всяком случае, не повредит.

Вот только духовная жизнь — не религиозный обряд, здесь ничего не делается «просто так» и «на всякий случай». Так же, как не бывает «веры на всякий случай». Она есть или её нет. Третьего не дано.

Часто спрашивают: можно ли молиться за некрещеных, за самоубийц? Ведь даже для Церкви вопрос отпевания таких людей — один из самых сложных. Но вдумаемся в сегодняшнее чтение. Мы знаем: для того чтобы произошло чудо, нужна вера. Но что делать, если веры нет? Если ее не было до такой степени, что человек решился лишить себя жизни? Неужели это неминуемая гибель?

И вот что говорит нам сегодня Евангелие: одной веры мало, нужна еще любовь. Там, где нет собственной веры, спасает любовь ближних. Вера одних и их любовь к другим совершают чудо даже над теми, у кого веры нет, кто не проявляет признаков духовной жизни, словно разбит параличом или уже мертв. Любовь становится проводником веры от одного человека к другому, и тот получает спасительный заряд.

Мы должны всегда помнить об этом и непрестанно молиться за тех, кто по той или иной причине (коих великое множество в мире) сам о себе молиться не может.

Сегодняшнее чтение, рассказывая ещё об одном совершённом Иисусом чуде, продолжает тему, начатую описанием чуда умножения хлебов. На связь между двумя рассказами указывает сам евангелист, отмечая при этом, что чуда умножения хлебов оказалось недостаточно для того, чтобы апостолы поняли нечто очень важное о личности Иисуса и о Его служении (ст.51–52). В сегодняшнем отрывке речь идёт о событии, которое произошло во время бури, поднявшейся тогда, когда ученики Иисуса, оставив Учителя на восточном берегу Генисаретского озера, отправились на противоположный его берег, желая добраться до Вифсаиды (ст.45–48). Бури на Генисаретском озере бывают достаточно сильны, чтобы подвергнуть опасности сравнительно небольшие рыбацкие лодки, и апостолы, застигнутые на озере такой бурей, оказались в трудной и опасной ситуации.

И ситуацию снова полностью меняет Сам Иисус — на этот раз одним Своим появлением (ст.51). Здесь, как и в описании чуда умножения хлебов, тоже нет никаких деталей и подробностей, Иисус просто появляется, и ветер тут же утихает, как будто Он несёт с Собой какой-то другой, новый мир с другими законами, которые действуют и в этом мире, подчиняя его себе.

Евангелист, описывая происходящее, как бы подчёркивает, что Иисусу ничего не нужно делать, чтобы чудо произошло, Ему достаточно просто присутствовать там, где нужно Его вмешательство, и этого достаточно, ведь Иисус несёт в Себе Царство Божие, о котором постоянно рассказывает каждому, кто готов Его услышать, и не только рассказывает, но и показывает каждому, кто готов увидеть, какое оно, это Царство, где пяти хлебов достаточно, чтобы накормить несколько тысяч человек, а по воде можно ходить, как по твёрдой земле.

В Книге Второзакония порой повторяются те нормы и правила ритуальной чистоты, которые уже были известны из Книги Левита. Исторически — учитывая время написания Книги Второзакония — тут именно повторение, напоминание о том, что уже должно было быть известно каждому, кто всерьёз относился к яхвизму. Для чего, казалось бы, повторять общеизвестное?

Наиболее простой и очевидный ответ: для того, чтобы напомнить о том, о чём многие склонны были забывать. Это правда, но не вся. Надо помнить, что Книга Второзакония вообще требует куда более осознанного отношения к Торе, чем священные тексты более ранних эпох.

Тут даже не важно, идёт ли речь о логике текста или о логике истории: во всяком случае Книга Второзакония воспринимается как завершение Торы, как именно второй закон, появившийся после первого — причём имеется в виду не только Книга Исхода с её законодательными главами, но и Книга Левита с её законами, касающимися жертвоприношений, а также норм и правил ритуальной чистоты. При любом взгляде оказывается, что Книга Второзакония напоминает здесь о вещах общеизвестных.

Что же, однако, означает большая осознанность, когда дело касается Торы? Прежде всего речь должна идти о том главном, ради чего Тора была дарована народу — о святости. О святости не как о праведности — так святость стали понимать в Средние века, а о святости как об освящённости, о пребывании в Божьем присутствии, которое совершенно реально меняет человека, если человек способен сохранить духовное состояние, открывающееся ему перед лицом Божьим. Тут нормы и правила ритуальной чистоты выходят на первый план — чистота ведь и есть то состояние, которое позволяет человеку освящаться. Ради этого и нужна вся Тора — она помогает человеку стать тем сосудом, который вмещает Божье присутствие, открытое человеку.

Рассказ о войне царей из Книги Бытия — загадочен. Не потому, что описывает войну царей, которых историкам так и не удалось пока что идентифицировать — царей, точнее, правителей городов-государств, в Палестине времён Авраама было много. И не потому, что Аврааму удалось внезапным ночным нападением отбить добычу и пленников — городские ополчения палестинских городов были не слишком организованными, это не римская армия с её прекрасно продуманным военным лагерем и дисциплинированными солдатами, знающими, что такое караульная служба. Интереснее всего тут фигура Мелхиседека — таинственного «царя Салимского», «священника Бога Всевышнего».

Того самого, которому Авраам отдаёт десятину. Отдаёт ему и его богу. Богу, который не имеет никакого отношения к Богу Авраама. «Бог Всевышний» — всего лишь попытка перевести имя бога Мелхиседека — по-еврейски оно звучит как Эль-Эльон. Вот этот Эль-Эльон и есть бог, которому служит Мелхиседек. Бог Авраама нигде и никогда не называется этим именем, у Него есть другие, свои имена, которые Он открывает Аврааму и позже Моисею. Имя Эль-Эльон в их число не входит. Богу Мелхиседека поклоняются в Шалеме (Салиме Синодального перевода) — а это старое название Иерусалима. Там, в Иерусалиме, святилище существовало ещё до появления Авраама в Палестине, а яхвистским оно стало лишь после завоевания Иерусалима (тогда ещё Шалема) Давидом, много позже описанных в рассказе событий. Скорее всего, Мелхиседек был служителем в этом святилище. Только не священником, конечно. Соответствующее еврейское слово обозначает левитского священника, каких ещё не было во времена Авраама. Корень же его этимологически связан с понятием пророчества, так, что само слово изначально обозначало скорее пророка, чем священника.

Итак, Мелхиседек — царь Шалема-Салима, пророк божества по имени Эль-Эльон — благословляет Авраама, названного, между прочим, в рассказе «евреем». Никогда евреи не называли себя на своём языке евреями, самоназвание всегда было другим. В древности назвать еврея евреем мог лишь чужак, тот, для кого евреи — кочевники, пришельцы, варвары. Рассказ явно составили местные жители доеврейской Палестины — они почитали Эль-Эльона и его пророка Мелхиседека.

Мелхиседек же благословляет Авраама, и Авраам принимает его благословение. Он ещё слишком мало знает о своём Боге, чтобы различить Его и Эль-Эльона — местного бога-громовника, который, подобно всем громовникам, был «владыкой неба и земли», а иногда к тому же, как другой громовник, Зевс, еще «отцом богов и людей». Придёт время, и Авраам поймёт разницу между громовником и своим Богом. Придёт, но не сразу: будут ещё встречи, которые многое Аврааму объяснят. Весь путь ещё впереди, и знакомство с неведомым Богом — тоже.