Мысли вслух на20 Января 2026

До прихода в мир Христа никто никогда не говорил о первородном грехе. Но это не значит, что о нём ничего не знали. Другое дело, что ту фундаментальную повреждённость, испорченность человеческой природы, которая и становилась источником конкретных грехов, саму по себе не воспринимали, как грех. В самом деле, как можно обвинить человека в том, что он родился таким, каким родился? Никто не виноват в своих наследственных болезнях, даже если болезни эти стали следствием греха его родителей.

Но вот за что человек считался ответственным во все времена, так это за свои конкретные поступки. Конечно, в те времена, которые описывает священнописатель, ни о какой Торе, ни о каких заповедях ещё и речи не было, они были ещё впереди, ведь дело, по логике автора Книги Бытия, происходит на самой заре истории, впрочем, уже падшего, человечества. А Бог всё же обращается к человеку с призывом делать добрые дела и спокойно смотреть в глаза Богу. Всё-таки оставалась, видимо, даже после падения в сердце человека та «естественная Тора», тот закон, о котором Павел говорит, что он написан у язычников в сердце. А тут ведь не язычество собственно, тут ещё помнят Единого, Он ещё не совсем забыт.

И Бог призывает Каина к той простоте, которая избавляет от всех внутренних страхов и недоумений, от всех вопросов по поводу принятой и непринятой жертвы. Если делаешь добрые дела, подними голову и смело смотри на небо. А иначе грех сам притянется к тебе, ведь тот, кто не делает ничего хорошего, раньше или позже обязательно сползёт в болото греха, которое для падшего человека всегда является прямой и непосредственной угрозой. Так Бог указывает Каину единственно возможный для него, как и для всякого иного, духовный путь. Путь, который мог бы избавить его от братоубийства.

Притча о смоковнице у многих читателей вызывает недоумение: почему, в самом деле, она должна была засохнуть — ведь время плодоносить ей ещё не пришло? При этом обычно историю с засохшей смоковницей не связывают с тем очищением Храма, рассказ о котором она обрамляет. Между тем оба рассказа представляют собой единое целое — а ключом к ним становятся слова Спасителя о вере, которая движет горами. Что такое здесь вера? Уверенность в существовании Бога? Безусловно, но это лишь фундамент. Доверие? Да, конечно: без доверия к Богу ни о какой духовной жизни говорить вообще невозможно. Однако и то, и другое — лишь предварительные условия того действия, которое называется верой. Само же действие связано с осознанием Царства как несомненной и безусловной реальности, присутствующей здесь и теперь.

Если бы в данном случае была уместна какая-нибудь техническая терминология, точнее всего было бы говорить о «переключении» человека на восприятие той реальности, которая называется Царством и которая всегда в нём присутствует. Это почти невозможно сделать самому, или, точнее, почти невозможно удержаться в том состоянии, которое называется Царством, но с помощью Иисуса возможно всё. Как у Петра, для которого Царство остаётся реальностью до тех пор, пока он смотрит на Иисуса. Притом реальностью не только чисто внутренней — начиная воспринимать её внутри себя, мы очень скоро научаемся воспринимать Царство и вовне. Вот тогда-то и становится возможным всё перечисленное, включая движущиеся горы. Оно и неудивительно: ведь природа в Царстве абсолютно послушна человеку. Так и смоковница: она засохла не потому, что не принесла плода, и не в наказание за непочтительность к Мессии, а потому, что не стала частью Царства.

Оказалась для него бесполезной там и тогда, где и когда от неё ожидали плода. Соприкосновение с Царством ведь никогда не проходит без последствий — тот, кто не обретает предложенную полноту жизни, вполне может потерять и ту малую её часть, которую имеет. Вопрос лишь в том, произойдёт ли это так же быстро, как со смоковницей. А самая верная дорога к тому, чтобы не войти в Царство — это торговля в Храме. Во всех смыслах этого выражения, от буквального до самого символического из всех возможных. Не потому, что деньги человеку не нужны (пока мы имеем отношение к миру сему, в каком-то количестве они нам будут необходимы), а потому, что им не место в Царстве. Можно и нужно поблагодарить Бога за удачную сделку, если торговля — наша профессия, но нельзя, чтобы сделкой становилась наша благодарность. Иначе — Царство от нас закрывается. Со всеми вытекающими последствиями.

Господь смотрит не на лицо. Речь идет не только о внешности, но вообще обо всем, что лежит на поверхности, о том, как мы воспринимаем людей вокруг нас. Мы можем считать человека слабым, а он на самом деле — лидер, или человек производит впечатление очень общительного и открытого, души общества, а на самом деле он замкнут и всего боится, просто умеет надеть плотно сидящую маску. Господь смотрит не на маску, и даже не на лицо, а на то, что внутри, так как Он сам сотворил нас и знает, что внутри.

Это не значит, что у нас нет свободы выбора, так как мы можем решать сами, жить ли нам на поверхности собственной личности, — тогда Господу трудно будет до нас достучаться, мы не услышим, не узнаем Его. Но мы можем решить погрузится в глубь себя, туда, где Царствие Божие, где Его владения и где мы можем встретить Бога, узнать Его и понять, какими Он хочет, чтобы мы были, какими Он задумал нас. Может быть, мы узнаем, что мы — цари, и не испугаемся этого, так как Бог даст нам силы стать царями.

Уже восемь глав подряд читаем мы о славном шествии по земле Сына Божия. Узнали ли мы Его? Научились ли доверять Ему? Верить Слову Его? Или еще нам нужны знамения? Все ли мы «уразумели» или остались слепы? Чего больше в нас — закваски фарисейской или веры голодных и больных? Тому, кто был голоден и насытился, кто был болен и исцелился, кто был слеп и прозрел, нужны ли еще знамения?

Ученики были свидетелями насыщения народа, они были на этом празднике, даже разносили хлеб. Но в повседневной жизни они остаются в сомнении и не уверены, что будут насыщены. Хотя Иисус с ними и они видят Его глазами. А сердцем? Чувствуем ли мы присутствие Бога в повседневной жизни, в понедельник, в той лодке, в которой мы переплываем неделю? Или мы «все еще не разумеем»? Второй раз Марк приводит отрывок о насыщении большой толпы несколькими хлебами. Важно понять, что, если хлеб дается из рук Божиих, то это не просто хлеб. Людей насыщает Божие благословение, Божия любовь. И это действительно реальное насыщение.

Трудно понять, что происходит с другими, когда с тобой все в порядке, когда тебе не о чем слезно просить. Когда нет настоящей нужды, не нужна и надежда, не нужен и Целитель. Когда мы не жаждем встречи с истиной, любовью, когда мы не намыкались в этом мире со своей слабостью, немощью в поисках правды, трудно насытиться тем, что дает нам Бог. Таковы фарисеи — Иисус даже не разговаривает с ними: «Он оставил их».

Ученики пребывают рядом с Иисусом, видят Его земными глазами, вкушают вместе трапезу, видят многие исцеления, но все еще остаются вне тайны Божией. Они прозрели в первый раз, как тот слепой из Вифсаиды. После первого возложения рук слепой стал видеть как все люди. Он увидел людей внешне. «Видеть ясно все» человек смог лишь в присутствии Иисуса, когда «посмотрел пристально».

Духовное зрение Бог дарует жаждущим. Для этого нужно «размягчить» «огрубелое сердце». Тогда станет понятно, что такое дух фарисейства, видна будет духовная жизнь людей, Бога. Тогда не нужны будут знамения. Что же мы смогли «уразуметь» за эти семь с половиной глав? Что действительно поняли, «увидели ясно», как изменились?

Судя по тем законам, которые предлагает нам Книга Второзакония, общественным идеалом для её автора является иерократия. Тут явная уступка, отказ от столь милой сердцу ранних пророков теократии — а ведь Книга Второзакония появилась в среде ранних пророков, в раннепророческих общинах Северного Царства.

Ранним пророкам всегда была ближе теократия, власть Богом поставленного харизматического лидера, который вёл народ за собой именем Бога и во имя Божье. Иерократия же означала власть священства, священнической общины, общины Иерусалимского Храма, которая как раз во время написания Книги Второзакония приобретала свой первый опыт участия в политической жизни — не на Севере, разумеется, а на Юге, в Иудейском Царстве.

Логика автора книги была понятна: ему важно было сохранить чистоту Торы в том числе и как государственного закона, а для этого надо было найти людей, которые, обладая властью и авторитетом, были бы в то же время верны Торе. Автор Книги Второзакония нашёл таких людей в лице членов храмовой общины: священство Иерусалима обладало в своей стране и властью, и духовным авторитетом, и священники, естественно, не мыслили себя вне Торы. Если кто и мог содействовать принятию и распространению Торы во всей её полноте и чистоте как государственного закона, то это было именно священство Иерусалима. Дело, правда, осложнялось тем, что отношения между двумя еврейскими государствами были во время написания книги, мягко говоря, весьма напряжёнными, но священнописателя они волновали мало: ведь он и сам был очевидным противником светской власти в том виде, в котором она существовала на Севере.

Иудея, однако, тоже была царством, и автор книги понимает: чистый яхвизм может сочетаться с царской властью — но при одном условии: царь строго следует Торе, не отступая от неё ни направо, ни налево. Вот это требование к земной власти следовать Божьему закону можно считать вполне универсальным, оно дано на все времена. Формы правления и общественного устройства могут меняться, но основной принцип остаётся неизменным: в глазах Божьих право на существование имеет лишь власть, чьи представители следуют Торе, как минимум не нарушая данных Богом заповедей.

Сегодняшний отрывок содержит рассказ ещё об одной, очень важной для Авраама, встрече с Богом. Здесь Бог впервые открывает Аврааму то имя, которым Его будут называть на протяжении нескольких столетий, вплоть до эпохи Исхода. Имя это — Эль-Шадай, «Бог силы» (ст. 1). Перевод «Бог Всемогущий» формально можно считать правильным, но он не отражает всей глубины смысла открывшегося Аврааму имени. Ведь речь здесь идёт не только о том, что Бог Авраама может всё. Речь идёт о силе, о которой знали в древности все, о сверхъестественной силе, которая лежит в основе мироздания, скрываясь за природой и проявляясь в самых разных природных явлениях, от удара молнии до забившего в сухой степи родника. Этой силой, как считали древние, обладают боги, духи и даже некоторые люди (вожди, жрецы, колдуны, маги), но никто никогда не претендовал на то, чтобы быть её единственным источником и носителем. Между тем, Бог, обращаясь к Аврааму, говорит ему о Себе именно как о «Боге силы», Боге, Который является её единственным источником и распорядителем. Такой Бог, конечно, не может не быть Творцом мира и его единственным Владыкой.

Но было в этой встрече и нечто иное, не менее важное. Не случайно именно теперь Авраам становится Авраамом, а Сарра — Саррой, прежние их имена были другими (ст. 5, 15). А смена имени всегда и у всех народов означала серьёзную внутреннюю перемену. Она означала, что прежнего человека, носившего старое имя, больше нет, на его месте появился другой, новый, и этот новый человек носит новое имя. Очевидно, вместе с именем своего Бога Авраам узнаёт ещё что-то, быть может, более важное. Но это «что-то», по-видимому, относится к числу тех внутренних перемен, которые не выразить словами, и священный автор лишь намекает на произошедшую с Авраамом перемену, упоминая о его новом имени.

И только теперь Бог исполняет Своё обещание о наследнике (ст. 6 – 8, 16 – 21). Иначе и не могло быть: ведь наследник Авраама должен был быть не просто вождём своего племени, но и вождём народа Божия, а вождь в те времена у кочевых народов исполнял обычно ещё и роль верховного жреца, именно на нём лежала ответственность за отношения с высшими силами. И наследник Авраама должен был, как и сам Авраам, стать человеком Божиим, вождём не только военным и политическим, но и духовным. А для этого и сам Авраам, и Сарра должны были пережить встречу с Богом и духовное обновление, став другими людьми.

Нельзя войти в завет с Богом и остаться прежним; Он непременно духовно преобразит и обновит тех, кого позвал за Собой с тем, чтобы сделать их достойными заключённого завета.