Мысли вслух на23 Января 2026

Так что же такое человек: пыль («прах») или образ Божий? Или одно другому вовсе не противоречит? Падшего человека Бог прямо называет пылью, указывая ему, что его судьба — вернуться в пыль, из которой он создан. Что это — унижение, как наказание за грехопадение? Не похоже: ведь человек действительно был создан из пыли, так же, как, по слову священнописателя, из «мельчайших пылинок» сложена вся вселенная.

Что же в таком случае изменилось для человека после грехопадения? Прежде всего, в глаза бросается некий фатализм всего происходящего. Участь человека — вернуться в пыль, иного теперь не дано. Всегда ли так было? Библейский рассказ если не прямо, то косвенно, по контексту даёт понять, что не всегда, что возвращение в пыль прежде не было для человека неизбежным.

Что же изменилось? Пыль — это всего лишь природа, не больше и не меньше. Круговорот смертей и рождений — отличительная особенность природных циклов. И человек теперь — просто часть природы, такая же или почти такая же, как любая другая. А раньше? Раньше, наверное, всё было иначе: духовное начало в человеке преобладало над природным, и возвращение «в пыль» не было для него неизбежным. А теперь, как видно, природное в нём преобладает над духовным.

Потому, наверное, и земля больше не хочет давать ему своих плодов: подчинение природы духу понятно и естественно, но с чего бы природа стала подчиняться природе? Так меняется человек после падения. До падения он был, в первую очередь и по преимуществу, духом, а уже потом животным. Теперь, после падения, он стал в первую очередь и по преимуществу животным, а духом остался настолько, насколько позволяет ему это его животная природа.

Называя христиан «царственным священством» и «людьми, взятыми в удел», апостол тем самым напоминает им о главной задаче Церкви, которая, как видно, заключается, в первую очередь, в том, чтобы свидетельствовать о реальности Царства, которое уже вошло в наш мир, преображая его. Конечно, «совершенство Призвавшего вас» относится к Самому Христу, иначе это выражение понять невозможно. Но ведь свидетельство о Христе, если оно подлинное, неизбежно окажется в первую очередь свидетельством о Царстве, которое Он принёс в мир. Собственно, ни о чём другом мы и не могли бы засвидетельствовать миру как христиане.

Конечно, у каждого из нас наверняка найдётся нечто, связанное с нашей собственной традицией, культурной и религиозной. Но свидетельство о нашей традиции уже не будет нашим свидетельством как христиан. Это может быть нашим свидетельством как православных, католиков, протестантов или представителей ещё какой-нибудь из множества религий, из христианства выросших. Однако прямого отношения ко Христу и к Царству такое свидетельство не имеет, в лучшем случае оно может быть лишь нашей исторической и культурной интерпретацией христианства.

Но ведь Иисус не предлагает нам никаких интерпретаций, Он предлагает нам только Себя и Царство, которое Он принёс в мир. И если мы действительно, по слову апостола, «люди святые», т.е. к этому Царству имеющие отношение, то только Христос и Царство могут и должны быть смыслом нашего свидетельства. Иначе мы очень быстро перестанем быть тем, кем апостол призывает нас быть.

Интересно: в какой всё-таки момент апостолы становятся апостолами? В момент, когда Иисус позвал их за собой, каждого в свой час? В день, когда Он посылает их на служение? После Его воскресения и их встречи с Ним, воскресшим из мёртвых? В день Пятидесятницы? Наверное, на этот вопрос однозначно ответить невозможно. Ведь апостол — прежде всего свидетель, свидетель Христа и Царства. И, значит, апостолом он становится в тот момент, когда начинает свидетельствовать. А что считать началом? Ведь, в сущности, что такое Царство, апостолы поняли до конца только после Пятидесятницы, когда испытали на себе его дыхание. Но свидетелями они стали намного раньше! В сущности, уже саму готовность пойти за Иисусом сразу же после того, как Он позвал за собой, можно, в известном смысле, считать свидетельством.

Но, конечно, момент, когда Иисус посылает двенадцать своих ближайших учеников на проповедь, действительно оказывается поворотным на их духовном пути. Прежде они свидетельствовали самим своим пребыванием рядом с Учителем, той поддержкой, которую оказывали Ему; теперь им предстояло самостоятельное свидетельство, свой собственный путь, конечно, связанный с земным путём их Учителя, но всё же свой. При этом, конечно, сам собой встаёт вопрос: как могли апостолы свидетельствовать о Царстве, которое они по-настоящему узнали значительно позже, уже после Воскресения и Пятидесятницы?

Но тут, как видно, и проявляет себя одна из основополагающих закономерностей духовной жизни, какой она существует в нашем преображающемся, но ещё не преображённом мире, а может быть, и не только здесь. Речь идёт о том, что в духовной жизни то, что условно можно было бы назвать обучением и, столь же условно, практикой, существует нераздельно. Духовной жизни и практике нельзя обучиться так, как обучаемся мы той или иной специальности в среднем или высшем учебном заведении, с тем, чтобы, окончив курс, приступить затем к работе. Тут нет даже привычной по таким учебным заведениям производственной практики. Работать приходится, образно говоря, сразу же непосредственно на производстве, обучаясь без отрыва от него. Такое обучение может показаться иногда слишком трудным и даже рискованным, но, похоже, это единственная возможность, по крайней мере, в нашем падшем мире. И Иисус обучает Своих учеников именно так — по дороге в Царство. С тем, чтобы, придя туда, они уже знали и умели всё то, что окажется им необходимо. По крайней мере, на первое время.

В рассказе об исцелении мальчика-эпилептика два раза звучит слово «неверие», так что оно становится каким-то тревожным рефреном, попросту доминантой рассказа. Иисус обращает эти слова, кажется, ко всем, а не конкретно к отцу мальчика, но все-таки он главный, на кого падает вся тяжесть этих слов. И отец смиренно признает в себе неверие, хотя только помыслите, как ему это было тяжело. Это для нас слова о неверии звучат как что-то обычное. Мы уже пережили эпоху постмодерна со словами Германа Гессе о том, что вера и сомнение обусловливают друг друга как вдох и выдох, а тогда «неверие» звучало страшно.

Воскресший Христос «упрекал их за неверие и жестокосердие» (Мк 16:14). Неверие Сам Господь приравнивает к жестокосердию. И даже хуже жестокосердия, потому что апостол Павел вопрошает: «Какое согласие между Христом и Велиаром? Или какое соучастие верного с неверным?» (2-е Кор 6:15 - т.е. верный и неверный так же разнятся, как Христос и дьявол. Мы должны это понять, прочувствовать, чтобы понять, что пережил отец мальчика и ученики, к которым эти слова тоже были обращены. Ибо мы привыкли к интеллигентской веротерпимости, а за последние годы в нашей стране стали даже как-то по-особому уважать атеистов как непримкнувших к большинству, к толпе, к массе.

Но, «если мы неверны, Он пребывает верен» (2 Тим 2:13) Поэтому исцеление совершается. Обращают на себя слова: «И Он сказал им: этот род ничем не может быть изгнан: только молитвой». Непонятно, а чем же они могли пытаться его изгнать? Ведь Христос не медицине и не магии их учил, и все, кто слушал эти слова, это понимали, что они молитвой и пытались изгнать. Но Он очень просто и при том не терпящим возражения образом дал им понять, что не всякая молитва может быть названа молитвой.

В том, что касается войны и ведения военных действий, Книга Второзакония предписывает сдержанность и умеренность. Война войной, но даже во время войны не стоит сражаться с мирными жителями и разрушать всё вокруг, что попадётся под руку. Войны вообще лучше избегать, если есть возможность покончить дело миром: не стоит воевать с теми, кто готов сдаться, достаточно сделать этих людей своими вассалами и позволить им жить так, как они жили до войны.

На традиционном для той эпохи фоне, когда войны велись нередко с чрезвычайной жестокостью, такая умеренность должна была выделяться в лучшую сторону. Исключением была лишь земля, обещанная Богом Своему народу: тут язычников не должно было быть. Чтобы так воевать, нужно было быть готовым к войне, не только физически, но и психологически, и духовно. Не случайно предписывает Книга Второзакония воздержание от участия в войне тем, кто только что женился, или построил новый дом, или насадил новый виноградник.

Казалось бы, такой подход снижает численность армии, но на самом деле он её лишь укрепляет. Человек, лишённый всего, что составляло смысл его жизни, понимающий, что после войны ему, возможно, некуда и не к кому будет вернуться, едва ли будет хорошим солдатом. Реакцией может стать или безразличие ко всему, и тогда, вероятно, человек не доживёт до конца войны, или озлобленность — тогда он, вполне возможно, выживет, но вряд ли сможет вновь приспособиться к мирной жизни. Чтобы стать хорошим солдатом, человек, собирающийся на войну, должен принять расставание со всем, что ему дорого, как свой осознанный выбор — расставание и в этом случае простым не будет, но тогда оно не разрушит человека внутренне. Если оторвать человека от всего, что ему дорого и чем он живёт, насильно, внутреннее разрушение неизбежно. Так же, как неизбежно внутреннее разрушение тех, кто пуглив и мягок («боязлив и слаб», как передаёт это Синодальный перевод). Чтобы не сломаться на войне, не сорваться, не озлобиться необходим очень прочный внутренний стержень, духовный и психологический. Если его нет, на войну лучше не ходить.

Тут уже неважно, струсит человек и побежит с поля боя или озлобится и станет беспощадным убийцей — в обоих случаях лучше уж с самого начала, трезво оценив собственные силы, честно остаться в тылу. Тора не считает таких людей трусами — речь ведь идёт об объективных вещах, о том, на что человек способен, на что у него хватит или не хватит сил. Быть слабым не грех и бояться тоже. Грех начинается там, где слабый или пугливый человек берёт на себя ответственность за то, к чему неспособен. Вот от такого поведения и предостерегает Тора тех, кто собирается на войну.

История с Авимелехом вызывает немало вопросов. С одной стороны, само желание выдать свою жену за свою сестру — с тем, чтобы уберечь себя от проблем. С другой — Божье вмешательство в ситуацию на стороне человека, который ведёт себя, как минимум, странно и трусливо. Как всё это понимать? Чего так боится Авраам? Почему не надеется на Божью помощь? Вполне естественно, что Авраам, если он думал об Авимелехе плохо, должен был опасаться за свою жизнь. Единственный способ законного брака с замужней женщиной — сделать её вдовой. На вдове жениться можно, формально закон будет соблюдён. Выдавая Сарру за свою сестру, Авраам совершенно очевидным образом хотел избежать именно этого сценария. Тут речь шла просто о выживании любой ценой — даже ценой притворного нарушения супружеской верности.

Притворного потому, что вынужденного — ни в каком другом случае ни Авраам, ни Сарра на такое бы, разумеется, не пошли. На Бога при этом Авраам не очень надеется — он ведь ещё не знает, как и когда Бог захочет вмешаться в его жизнь. У Авраама свой опыт богообщения, у него нет ещё устойчивых представлений об отношениях с Богом. Мы сегодня знаем, по крайней мере, теоретически, что Бог никогда нас не оставляет. В древности на это смотрели иначе: никакой бог не обязан был находиться рядом с человеком постоянно. Боги приходили и уходили, являлись и исчезали. Можно было просить своего бога о помощи, можно было надеяться на его вмешательство, но быть в нём уверенным было невозможно. Так должен был смотреть на своего Бога и Авраам — он ведь был человеком своего времени. Он не знал ещё на практике, что означает вездесущие Бога. Языческие боги такими не были, они являлись и исчезали как раз потому, что не могли находиться одновременно всюду.

Бог Авраама был иным — Единый ведь не то, что языческие боги; но Авраам этого не знал, ему ещё предстояло убедиться в том, что для его Бога нет расстояний. Что касается Авимелеха, то он знал ещё меньше и действовал, по собственному его свидетельству, от чистого сердца и без всякой задней мысли. Бог потому его и останавливает простым предупреждением, что вины Авимелеха в происходящем не было никакой. Главный урок тут был для Авраама, а не для Авимелеха. Урок, который нам сегодня может показаться совершенно очевидным, но который для Авраама был новым — как и всё, связанное в его жизни с его Богом.