Мысли вслух на9 Февраля 2026

Те сорок дней, которые прошли от воскресения Спасителя до Его вознесения, Марк описывает кратко и сжато, гораздо короче, чем другие евангелисты. Завершает же он свой рассказ столь же кратким описанием Вознесения, сводя его к одной фразе, в отличие от, к примеру, Луки, который в Книге Деяний написал об этом событии целый рассказ, хоть и небольшой. Как видно, для Марка оба события — Воскресение и Вознесение — связаны между собой, и не просто связаны (такая связь просматривается и у того же Луки), а существуют как этапы одного и того же духовного процесса, определяемого динамикой вхождения Царства в мир.

При взгляде из нашего, пока ещё не преображённого Божьим дыханием мира, Воскресение, Вознесение и то, что мы называем обычно вторым пришествием Христа, видятся как разные события, хоть и связанные друг с другом и логически одно из другого вытекающие. Находясь в мире, от Царства отделённом, мы воспринимаем элементы единого процесса как разрозненные события. На самом же деле никакого разрыва между ними нет. Можно было бы сказать, что Иисус воскресает, чтобы вознестись, а затем вернуться во славе, но это была бы картина, открывающаяся человеку, смотрящему на происходящее в Царстве извне.

На самом деле Он никуда не исчезает — просто мы, как и апостолы в день Вознесения, теряем Его из виду. Теряем потому, что не можем заглянуть в Царство достаточно глубоко, по крайней мере, в нашем обычном состоянии. Встреча с Ним, к примеру, апостола Павла на дамасской дороге с очевидностью свидетельствует: Он вовсе не уходил, вопрос лишь в том, насколько мы живём жизнью Царства, а значит, и Его жизнью.

Сразу после Воскресения, в те самые сорок дней, ученики видели Его отчётливо потому, что Он не отходил ещё далеко от той границы, которая разделяет Царство и наш пока не преображённый мир. Тогда и Царство только начало раскрываться миру, оно не было покамест столь масштабно, чтобы его нельзя было увидеть всё целиком, даже не пересекая границы, разделяющей два мира. Так, однако, не могло продолжаться вечно: Царство должно было войти в мир в полноте куда большей той, что была видима апостолам в первые сорок дней после Воскресения. Соответственно и Иисус, как его Царь, должен был занять в нём Своё царское место — и исчезнуть из вида тех, кто не перешагнул ещё границы. Для перешагнувших же Он был видим всегда — Павел, кажется, был первым, но отнюдь не последним из тех, кому Его довелось видеть таким образом. Когда же в конце времён Царство раскроется в полноте, Воскресшего снова увидит каждый, а уж будет ли встреча радостной или нет, зависит от самого человека.

О вечной жизни сегодня знают не только христиане, о ней слышал, наверное, каждый. Но о чём говорит апостол? Ответ кажется очевидным: о жизни после смерти, которую обычно и отождествляют с Царством Божиим. При этом предполагается, как нечто само собой разумеющееся, что вечная жизнь начинается «там», «за гробом», в посмертии, а та жизнь, которой мы живём здесь, по определению может быть только временной. Но это ли имеет в виду Иоанн? По смыслу греческого текста, «вечная жизнь» — не столько жизнь, продолжающаяся вечно, сколько жизнь, принадлежащая вечности. А это, конечно, не одно и то же.

В принципе, жизнь, продолжающуюся вечно, можно представить себе, по крайней мере, теоретически, даже применительно к непреображённому человеку в непреображённом мире. Более того: Библия не даёт нам оснований сомневаться в том, что до грехопадения человек (ещё непреображённый, но также и безгрешный) обладал тем, что можно было бы назвать практическим бессмертием: в принципе умереть он мог, но смерть, в том числе и смерть от старости, не была для него неизбежной. Однако к вечности в новозаветном смысле даже эта безгрешная, но естественная жизнь отношения не имела. В самом деле, Иоанн, как и другие апостолы, говоря о вечности, имеет в виду прежде всего Царство Божие.

Вечность Царства — не линейная, дурная бесконечность, не череда мгновений, тянущихся из прошлого в будущее, а полнота времён, где всё сущее существует как единое целое, не раздробленное на сменяющие друг друга мгновения, подобно тому, как пребывает оно в непреображённом мире. И жизнью вечной, очевидно, можно считать лишь жизнь, связанную с этой полнотой времён, укоренённую в ней, а значит, укоренённую в Царстве. Царство же для нас, если мы христиане, — не будущее, а настоящее. Конечно, в нашем преображающемся, но ещё не преображённом до конца мире оно — не единственная реальность.

Впредь до полного преображения в нём будет сохраняться и заявлять о себе, наряду с Царством, входящим в мир, и прежний порядок вещей. Но жизнь вечная, о которой говорит апостол, уже сейчас может быть и действительно является частью Царства, независимо от того, где протекает её экзистенция. И в конце времён эта укоренённость станет видимой каждому, с тем чтобы каждый, приобщившийся к вечной жизни, обрёл бы ту полноту Царства, которой искал.

С одной стороны, Иисус действительно открывает нам Бога, принимающего нас такими, какие мы есть — со всеми болезнями, нуждами, психологическими трудностями, детскими комплексами, причём независимо от наших заслуг или нашего недостоинства. Все это верно, как верно и то, что благодаря вере и стремлению к Богу многие проблемы подчас решаются, болезни исцеляются, или мы (что, наверное, не менее ценно) делаемся способными взглянуть на все эти жизненные невзгоды иначе - как говорится, глазами самого Бога, - понять их смысл и извлечь из них пользу. И, несомненно, это последнее тоже можно отнести к тому, что называется в сегодняшнем евангельском отрывке «исцелениями», если под ними подразумевать божественные действия, благодаря которым наш разум, вся наша, хотя и далекая от идеала, жизнь, начинает приобретать некую целостность, и мы обретаем способность встать выше гнетущих проблем и постичь что-то новое и неожиданное о жизни, о Боге.

С другой стороны, возникает впечатление, что несмотря на огромное количество сцен исцелений и прочих чудотворений в Евангелии, Марк, следуя Духу и намерениям Иисуса, хотел сказать еще кое-что. Выздоровление или перемены к лучшему могут произойти или не произойти (хотя в любом случае остается надежда на лучшее), однако в глубине всех этих чаяний или разочарований таится призыв, адресованный каждому человеку, смотреть в корень и стараться воспринять всем своим существом, что страдание и бедственное состояние являются синонимами человеческой жизни. А их преодоление возможно лишь путем смещения нашего внимания со своих "болячек" на страдания и боль других людей, как это делал Иисус. Ведь соучастие в страдании других может действовать как анестезия для своих собственных, и одновременно помогает сделать жизнь более сносной, а главное – не лишенной утешений и разделяемой с другими радости.

Суд Пилата — один из ужаснейших моментов евангельского повествования. Судьба Иисуса из Назарета уже совершенно не зависит от Его учения и отношения к Нему иудейских авторитетов. Что Он сделал и что сказал — все это уже не имеет значения. Господь сталкивается здесь с созданной людьми безликой машиной, построенной из баланса сиюминутных интересов людей и их карьерных соображений. Даже вопрос об ответственности Пилата выглядит бледным и не слишком осмысленным... И, конечно, поражает несовместимость Бога и этой безликой машины.

Поведение всех участников процесса, кроме Самого Господа Иисуса, дает нам очень яркий пример того, что такое несвобода. Даже Пилат, делающий вид, что все зависит от его решения, несвободен. Ведь его действия определяются обстоятельствами. Прямо перед ним стоит Сын Божий — а он функционирует, а не живет. В известном смысле это очень поучительный момент, потому что большинство из нас так или иначе принимают участие в жутковатой работе этой социальной машины.

Судьба народа на обещанной ему Богом земле зависит от его духовного состояния — таков главный посыл гимна, который мы находим в заключительной части Книги Второзакония. Если бы внешние события еврейской истории всегда отражали духовное состояние народа, он потерял бы свою землю очень скоро, о чём и говорится в гимне.

Здесь звучит истина, хорошо знакомая нам по новозаветным книгам, а евреям известная ещё до прихода Христа: падший человек по определению не заслуживает ничего хорошего — не потому, что его непременно надо наказать за грехи, а потому, что заслужить что бы то ни было он не в состоянии. Чтобы заслужить, надо служить, служить Богу, и служить так, как следует служить Ему. Иными словами, надо делать то, чего в падшем состоянии ни один человек делать не может и не умеет, а зачастую, в глубине души, не очень-то и хочет, хотя, конечно, мало кто из людей верующих готов себе в этом признаться.

Народ Божий не исключение: он ведь Божий не в силу каких-то национальных особенностей, не потому, что на него не распространяются законы падшего мира, а потому, что у Бога относительно него есть особый план, который Бог и осуществляет, несмотря на все препятствия. Если народ и может остаться сколько-нибудь долго на своей земле, то только потому, что Бог на этой земле с ним работает, пытаясь сделать из него тот народ-общину, который задумал. Если бы не эта работа, катастрофа, известная как Вавилонский плен, могла бы произойти гораздо раньше.

Бог не наказывает народ за его грехи, народ сам наказывает себя, сталкиваясь лицом к лицу с последствиями своего выбора и своих поступков. Бог же, наоборот, насколько возможно тормозит наступление последствий — однако лишь настолько, насколько такое торможение вписывается в Его собственные планы. В конце концов наступит момент, когда формирование народа-общины потребует встречи народа лицом к лицу с последствиями своего духовного выбора — и тогда катастрофа разразится.

Пока же, во время написания упомянутого гимна, ещё возможны варианты, пока ещё можно было бы, быть может, даже и вовсе избежать катастрофы — но, разумеется, при условии сосредоточенной и последовательной духовной работы, о которой и говорит Книга Второзакония, как и вся Тора в целом.

Есть люди, которых может остановить только Бог. Лаван, судя по библейскому рассказу, был как раз из таких людей. Его обида должна была быть велика. Какими бы натянутыми ни были отношения между ним и Иаковом, бегство последнего просто не вмещалось ни в какие рамки приличий того времени. Так можно было расстаться лишь со злейшим врагом, от которого ожидаешь предательства, удара в спину или чего-нибудь подобного.

После такого бегства Лаван, наверное, должен был думать, будто Иаков решил, что тот собирается его зарезать ночью в собственном шатре. Подобное поведение было фактически прямым оскорблением и вызовом, который Лаван принял и на который отреагировал соответственно. Иакову между тем действительно лучше было бы расстаться с Лаваном, быть может, не в такой форме, но всё же. Оставаться дольше в его владениях означало бы всё более и более возрастающие трения — Иаков слишком уж разбогател, и его богатство если не самим Лаваном, то многими его родственниками рассматривалось как украденное у их рода. Однако бежать так, как бежал Иаков, можно было лишь в том случае, если этого бегства требовал Бог: иначе оно было бы просто безумием. Бог и остановил Лавана, когда тот пустился в погоню за Иаковом: ведь такой уход Иакова был Его инициативой. Не помешали даже украденные Рахилью терафимы — домашние боги Лавана.

Смысл кражи вполне понятен: человек, забравший с собой изваяния хранителей дома, продолжал оставаться причастным дому, он не уходил совсем, не терял прав на дом и на наследство, не отказывался от них. Рахиль, судя по рассказу, как раз и не хотела ни от чего отказываться — быть может, она думала, что и без того недополучила чего-то в отцовском доме, надеясь восполнить недоданное наследством, полученным после смерти отца. Как бы то ни было, она тайно увезла с собой терафимов, сохранив тем самым свои права на дом и не отказываясь от наследства.

Это особенно возмутило Лавана: уйти так вызывающе, да ещё и предъявлять претензии на дом, хозяину которого фактически плюнул в душу — такое было уж слишком. Однако Бог и тут не оставляет Иакова: ведь он действительно ничего не знал об унесённых его женой терафимах. Люди могут иногда поступать странно, некрасиво, необдуманно, даже греховно — но пока есть хоть малейший шанс осуществить Свой замысел, Бог его осуществляет. Вопреки человеческой греховности и человеческому несовершенству — ведь безгрешных и совершенных людей после грехопадения у Него больше нет.