Мысли вслух на17 Февраля 2026

Мы привыкли, что обман и злоба действуют в нашем мире через кого угодно — в том числе, через нас самих. Но ведь Господь призывает Своих учеников не к этому! Он хочет, чтобы они (мы, то есть) были подобны соли, предохраняющей окружающий мир от тления. Имея в себе мир, нося в себе Его присутствие, мы должны бы сеять этот мир вокруг себя, как свеча проливает на окружающие предметы пусть небольшой, но свет.

А если те, кто призван быть солью, сами несут в мир ненависть и соблазн? Кто будет светом для нас, если мы не светим? Чем можно посолить соль, если ее вкус весь выветрился? Мы привыкли к тому, что мы не святые. Откуда же тогда взяться святости?

В своём послании Иуда упоминает некий спор между главой ангельской иерархии, архангелом Михаилом, и сатаной о теле Моисея. О каком же споре идёт речь? В библейских книгах ни о каком таком споре нет никаких упоминаний. Да и о теле Моисея Библия не упоминает. Как видно, апостол обращается в данном случае не к св. Писанию, а к неким народным преданиям, закрепившимся в иудейской традиции. В библейских книгах действительно ничего не говорится о том, где был погребён Моисей, там упоминается лишь его смерть где-то в Трансиордании. Отсутствие гробницы, особенно в случае религиозных вождей такого масштаба, — явление в древности чрезвычайно редкое.

Народная память никак не могла смириться с тем, что гробница Моисея затерялась в Трансиорданской степи. Наверное, поэтому и возникла легенда о том, что Моисей, как и Илия, не умер, а был взят на небо живым. И, как предполагалось, вернётся вместе с Илией незадолго до прихода Мессии, чтобы свидетельствовать о близости дня Суда. А спор о теле Моисея, о котором говорит Иуда, вероятно, был связан с одним из эпизодов упомянутого народного предания: Моисей, в отличие от Илии, был взят на небо в момент смерти и после этого был воскрешён Богом, так же, как воскреснут в день Суда все умершие. Сатана же всячески этому противодействовал, так что вступиться за Моисея пришлось самому архангелу Михаилу. Можно, кстати, заметить, что и об ангельской иерархии в библейских книгах не говорится ничего, зато она подробно описана в ветхозаветных апокрифах. Как видно, апокрифы эти тоже являются во многом плодом еврейского народного религиозного творчества эллинистической поры.

Но Иуда, как видно, чувствует себя в этом отношении совершенно свободно: в своём послании он ссылается на народные предания так же, как на священные книги. Оно и неудивительно: ведь апостолу важно было донести до своих читателей ту мысль, которую он считал важной. А иллюстративный материал играл в данном случае вспомогательную роль. Важно было лишь, чтобы он был хорошо известен адресатам послания и не противоречил св. Писанию. Предание о споре за тело Моисея этим критериям отвечало. И апостол использует его, разумеется, не делая такое использование самоцелью. Ведь всякое предание — лишь источник, откуда мы можем почерпнуть для себя нечто важное для понимания тех или иных закономерностей духовной жизни.

Насколько новым оказалось Откровение, данное Богом через Господа Иисуса Христа, видно в смущении учеников, о котором мы читаем в сегодняшнем евангельском отрывке. Господь говорит о вещах невидимых и пользуется при этом аналогиями из повседневной жизни. Но Его ученики, даже рассуждая о Его словах, все же мыслят в рамках человеческой религиозности. Они полагают, что Господь укоряет их за то, что они не взяли хлеба и там, куда они плывут, им придется прибегнуть к пище, прошедшей через руки фарисеев. Так при советской власти нельзя было приходить на военную кафедру в джинсах, потому что это «штаны предполагаемого противника».

Господь же говорит не о ритуальном отделении от кого-то, но об образе мыслей и действий фарисеев и сторонников Ирода. Евангелист Лука в 12 главе передает Его слова так: «берегитесь закваски фарисейской, которая есть лицемерие». В сущности, ученики в этом момент демонстрируют именно то, от чего Христос их и предостерегает. Опыт общины учеников Христа говорит о том, что этот соблазн фарисейства, свойственный падшей человеческой природе, всегда рядом с нами. И читая сегодня этот рассказ, полезно думать не о том, как несообразительны оказались ученики, а о том, как много в нашей жизни такой путаницы.

Многие комментаторы задавались вопросом: как могли поместиться в ковчеге все те животные, которых Бог решил спасти от потопа? Священнописателя же, как видно, этот вопрос не волнует вовсе: он не вдаётся в подробности, допуская даже разночтения, в одном отрывке упоминая по одной паре каждого вида животных, а во втором, который входит в сегодняшнее чтение, — по семь пар чистых (т.е. кошерных) животных и по одной паре животных нечистых (т.е. некошерных). Такие разночтения вполне допустимы, если речь идёт не об истории, а о притче. Но в каждой притче есть свой смысл, как должен он быть и в упоминании о различии между количеством чистых и нечистых животных.

Конечно, общая логика священнописателя исключает возможность знания Ноем тех законов, которые были даны Богом Моисею или кому-то из его преемников. Но Бога Ной знает, и речь идёт, несомненно, о том же самом Боге, Который много позже открывался Аврааму и Моисею. А значит, и Тора, закон Божий остаётся одним и тем же. Ведь Тора — не просто законодательство, однажды данное Богом Своему народу, Тора — объективный закон, описывающий отношения между Богом и человеком и те духовные закономерности, которые эти отношения регулируют. А значит, Тора существует, как минимум, столько же, сколько существует сам человек.

Конечно, Торы в том виде, в котором она была дана Богом Моисею и его преемникам, Ной знать не мог, но ему могло быть открыто Богом нечто, относящееся к его конкретной ситуации, требующей конкретных решений. Так, как, быть может, открывал и открывает Он нечто и другим язычникам, искавшим прежде и ищущим сегодня праведного пути. Ведь, как говорит Павел, у язычника Тора написана в сердце. А кроме Бога написать её некому.

В дополнение к остальным библейским параллелям, сегодня евангелист рассказывает, как Иисуса, подобно древнему пророку Самуилу, принести в Храм, чтобы посвятить Первенца Богу. Но, в отличие от остальных первенцев, которые лишь символически как бы «приносились в жертву» Богу, выкупаемые у Него жертвенными животными (например, парой голубей, ср. Левит 12), Иисус Сам назван «искуплением», — термином, относящимся к жертве.

Иисус в Храме становится и жертвой, и знамением, и спасением, и исполнением пророчеств, заключая в Себе все библейские символы и реальности. Для евангелиста Луки именно этот момент становится жертвоприношением, в котором Христос совершает искупление народа и «язычников».

Став участником этого служения, Симеон исполнил свое предназначение в этом мире и теперь может уйти, показывая читателям Евангелия, что и их цель в этой жизни — стать причастниками искупления и спасения мира.

История Иуды и Фамари прерывает тот рассказ, который библеисты называют обычно новеллой об Иосифе, историю Иосифа, которая только начинает неспешно разворачиваться у нас на глазах. Прерывает — для чего? Чтобы рассказать о том, что всё в народе Божьем было не так просто? Чтобы показать, как неразрешённые вовремя проблемы приводят к греху? Для этого, наверное, тоже.

Однако есть и нечто особенное в авторском замысле — разорвать повествование о жизни Иосифа ради одного небольшого эпизода, притом нелицеприятного. Можно было бы много рассуждать, как грех или небрежность одних порождают грехи других. Можно было бы сочинить поучительную историю о том, как не надо пытаться решать свои проблемы любой ценой — даже ценой нарушения Божьих заповедей. Заодно можно было бы вспомнить о том, что Тора-то ещё не была открыта и заповеди не были известны — если, конечно, не предполагать, что некоторые из них появились задолго до Синайского откровения, во время которого Бог лишь подтвердил их истинность.

Можно было бы порассуждать и поговорить о многом — но есть в рассказе нечто такое, что обессмысливает всё перечисленное. Есть в нём та данность, та фактографическая лапидарность, которая не требует комментариев. Просто — так есть. Вот такая жизнь. Жизнь, из которой Иосифа выгнали братья — или Бог вывел? Пока непонятно. Непонятно ни братьям Иосифа, ни ему самому. Ясно одно: Иосифу — в Египет, а его братьям жить здесь. Вот и рассказ — чтобы не очень скучал Иосиф по оставленной родине. Он её не забудет, конечно, всё равно не забудет — есть вещи, которые не забываются, но важно всё же видеть то, что оставлено, во всей полноте и во всём многообразии.

Уже потом, в Египте, потомки Иакова будут часто вспоминать прежние времена, они будут им казаться идиллией. Вот тут-то и рассказ священнописателя — чтобы не поддаваться иллюзии. Да и для самого Иосифа — как средство против ностальгии. Говорят, лучшее лекарство от ностальгии — периодические поездки на родину с полным погружением в реалии оной. Иосиф, разумеется, этой главы не читал — она ещё не была написана. Равно, как и потомки Иакова в Египте — по той же самой причине. У них были другие источники информации о происходящем на земле отцов.

Рассказ важен для нас — чтобы нам понятней стало, насколько неоднозначно всё, происходящее с Иосифом. Чтобы с самого начала было ещё непонятно: к лучшему или к худшему то, что он в итоге оказывается в Египте? К концу повествования неоднозначность исчезнет. К концу — а пока она есть. Задана логикой библейского текста — чтобы нам пока с ней жить.