Мысли вслух на23 Февраля 2026

Самуил относится к идее избрания царя и установления светского правления не просто скептически, а резко негативно. И Бог подтверждает его позицию, сказав Своему служителю, что, желая избрать себе царя, Его народ отвергает не столько Самуила, сколько Его, своего Бога.

Что это: промысел Божий или идеология вождей раннепророческого движения? Наверное, и то, и другое. Сегодня уже, наверное, никто из исследователей Библии не сомневается в том, что духовные лидеры пророческих общин эпохи первых царей к светской государственности относились резко негативно, считая её языческим изобретением, не подходящим и не нужным народу Божию. Идеалом их была теократия — власть харизматического лидера, ведомого Богом (такие лидеры, их называли в те времена «судьями», были обычно тесно связаны с пророческой средой).

Но дело не только в позиции Самуила или других раннепророческих лидеров. Библия вообще относится к светской власти весьма насторожённо. И дело тут в том, что, с точки зрения авторов всех или почти всех библейских книг, хорошей власти в падшем мире быть не может по определению; она может быть или плохой, или очень плохой.

Беда, однако, в том, что и теократия имеет тенденцию вырождаться или в анархию, или в иерократию, когда на место харизматического лидера (из которых некоторые действительно действовали по воле Божией) приходят руководители той или иной религиозной общины, выдавая за волю Божию свой личный или корпоративный интерес. И тогда падшая светская власть в падшем мире оказывается меньшим из двух зол. Она, конечно, творит немало зла, которого может сделать бесконечно много, если её не ограничивать. Но она, по крайней мере, не претендует на то, что творит его во имя Божие.

О богообщении и о том, что для него необходимо, люди размышляли во все времена, даже тогда, когда они плохо помнили о Боге и о том, чего Он от них хочет. С призванием Авраама началась новая эпоха: Бог Сам заговорил с людьми, и не только заговорил, но и начал создавать Свой народ, выращивая его из небольшого племени. Теперь, казалось бы, никаких вопросов касательно богообщения быть не могло: Бог Сам мог ответить на любой вопрос и разрешить любое недоумение, стоило только спросить Его. Но людям свойственно придерживаться традиционных парадигм, идёт ли речь о поведении или о мышлении.

Жертвоприношения издавна рассматривались как форма общения с высшими силами, как совместная трапеза богов и людей. Но падшему человеку всегда было свойственно искать больше удобства и душевного комфорта, чем духовного обновления. Общение с высшими силами обязывало, их близость начинала порой казаться обременительной. Жертвоприношения перестали быть общением с высшими силами, они превратились в угощение, которым силы эти старались задобрить, чтобы они оставили в покое тех, кто это угощение им готовил. История яхвизма начиналась с чистого листа, но падший человек, даже получая откровение от Бога, остаётся падшим человеком. И в яхвизме, особенно когда он распространился широко и стал, как было это во времена Исайи Иерусалимского, государственной религией, жертвоприношение, бывшее во времена Авраама и Моисея совместной трапезой Бога и людей, тоже стало средством, позволявшим религиозным, но не очень верующим людям откупиться от Бога.

Логика была проста: заповеди соблюдать сложно и часто неудобно, зато легко организовать пышный праздник с множеством жертвоприношений, чтобы Бог остался доволен. Не заменит ли множество жертв соблюдения заповедей? Устами Своего пророка Бог отвечает: нет, не заменит. Перестаньте делать зло, научитесь делать добро, тогда и приходите ко Мне, говорит Он тем, кто надеялся на то, что жертвы могут заменить путь праведности.

И дело тут даже не в том, что Бог брезгует нарушителями заповедей (хотя их выбор вряд ли может Его порадовать). Дело в том, что жертвенная трапеза имеет смысл только как форма богообщения. Того богообщения, которое невозможно без соблюдения заповедей. А арифметика проступка и выкупа, нарушения и штрафных санкций, снимающих с нарушителя вину, тут неуместна. Бог предлагает человеку только один выбор. Никаким другим его не заменить.

Когда мы читаем сегодняшний текст Евангелия, нам обычно становится очень страшно, потому что помыслить, что Господь нас к праведным сопричтет, не решаешься. И мы чувствуем, как наш разум изо всех сил требует Чистилища. Это сложный вопрос, каждый когда-то решает его для себя. И хотя мы понимаем, что граница между добром и злом пролегает в душе человека, мы все-таки должны твердо держаться Слова Божия, отбросив, по возможности весь культурный груз двух тысячелетий, порой лишь затемняющий наше восприятие.

Итак, Господь говорит об отделении праведных от злых. Давайте не будем искать свое место на этой «иконе», а посмотрим на нее, как мы обычно смотрим на иконы, в глубине символизма разглядывая богословский смысл. Основной, нам кажется, посыл этого текста, что не будет более никаких полумер, добро будет полностью отделено от зла. Но как же быть с той долей зла, что есть в каждом, кого «во грехах» родила мать (Пс 50), то есть в каждом человеке?!

Решением этой сложной задачи может быть Чистилище, а может быть Прощение. Мы не в праве навязывать кому-то свое решение, каждый приходит к этому сам, лишь бы уважать выбор другого человека.

Какая странная, на первый взгляд, теофания: ужас и мрак! Что должен был подумать Авраам, пережив такое откровение? Каким он должен был представлять себе своего Бога? А Бог между тем повторяет все данные прежде Аврааму обещания, ещё больше их конкретизируя. Что же происходит? Почему первая детально описанная встреча Авраама с Богом оказалась такой странной?

Если бы тьма и ужас были смыслом полученного Авраамом откровения, у нас были бы все основания для недоуменных вопросов. Бог, Который хочет запугать, — явно не Бог любви. Но хочет ли Он этого? Или так получилось само собой? Что, собственно, мог и должен был увидеть и пережить Авраам, встретив Бога лицом к лицу? Что вообще может увидеть и пережить человек в этом случае?

Увидеть он, конечно, вообще вряд ли что-нибудь увидит: ведь речь идёт о Едином, Творце неба и земли, Которого человеку невозможно увидеть по определению. А тогда перед глазами видящего, скорее всего, окажется непроглядная тьма, как бывает всегда, когда мы оказываемся перед чем-то совершенно для нас невоспринимаемым. Неудивительно, что, встретив Бога лицом к лицу, Авраам увидел лишь «великую тьму» (так в еврейском тексте), точнее, не увидел ничего. Неудивительно и то, что перед этой тьмой Авраам испытывает ужас: это ужас конечного человека перед бесконечным Богом, Который пока ещё не сделал ничего, чтобы умалить Своё величие ради человека.

Как видно, при первой встрече лицом к лицу Бог предстал перед Авраамом таким, какой Он есть. И Авраам отреагировал соответственно. Но это было только начало. Начало истории движения Бога навстречу человеку, которая в своё время завершится тем заключительным шагом, которым станет Боговоплощение. До полной нераздельности.

Ловля рыбы при свете дня, когда рыба прячется от солнца — безнадежное занятие, тем более, что опытный рыбак Симон ничего не поймал даже ночью. Но Иисус ловит Свою рыбу в самых неподходящих местах и в самое неподходящее время. Вот и теперь Его главный улов — не на берегу, где толпы народа были готовы слушать Его притчи, а в небольшой лодке, где нашлись несколько человек, готовые оставить привычную жизнь и пойти за новым Учителем до конца.

Если другие евангелисты делают акцент на том, что рыбаки, последовавшие за Иисусом, стали «ловцами людей» (Мк 1:17), то здесь, у Луки они прежде всего — сами пойманы при свете дня — пойманы Его светом, чудом Его личности. Ведь без этой «абсолютной пленённости» образом Иисуса они не смогли бы ничего сделать для приближения Его Царства и провозвестия Его Евангелия.

Настал, наконец, день, когда братьям пришлось сделать то, чего они так хотели избежать: им пришлось поклониться Иосифу. Они, правда, его не узнали, что и неудивительно: они никак не ожидали найти своего брата на месте первого министра. Иосиф же узнаёт братьев сразу: наверное, он никогда их и не забывал.

Странным кажется лишь то, как ведёт себя Иосиф со своими братьями. Если он хотел их проучить или наказать, что ему стоило сделать это сразу? Если простил им всё, то почему было им не открыться при первой же встрече? У Иосифа явно другие планы, он чего-то хочет от своих братьев.

То ли чего-то от них добиться, то ли что-то им объяснить. «В лоб», конечно, объяснять бесполезно: если братья Иосифа как-то до той поры без него обходились, не особо его вспоминая, значит, скорее всего, просто продали в рабство и забыли. Ну, может, и не совсем забыли, но уж точно вспоминали не часто. Вот Иосиф и хочет заставить их вспомнить. Именно вспомнить, а не просто увидеть себя во всём блеске своего положения, о котором никто из оставшихся в пустыне братьев и мечтать не мог. Такого нового Иосифа браться бы наверняка признали и так же наверняка бы испугались: теперь-то он вполне мог бы припомнить им всё, если бы только захотел. Иосиф же хотел, чтобы они вспомнили именно того, прежнего младшего брата, от которого так хотели избавиться, чтобы вспомнили, как продавали его в рабство. Теперь ситуация переменилась: прежде Иосиф зависел от своих братьев, зависел всецело и безоговорочно, а теперь они так же всецело и безоговорочно зависели от него.

Дальше всё просто: если вы не шпионы, в следующий раз приведите ко мне своего младшего брата, а до той поры оставьте заложника — практика для тех времён вполне обычная, к таким методам прибегали даже вполне солидные правители вполне солидных государств. Теперь им уже не забыть своего младшего брата, не забыть никогда. Но не только это — ещё хлеб, полученный даром. Чтобы было понимание: в мире случается не только зло, но и добро — а человек может выбирать, что через него войдёт в мир. Так Иосиф преподаёт братьям первый урок — жёсткий, но совершенно необходимый.