Мысли вслух на24 Февраля 2026

Мы часто хотим «поставить кущи». Когда нам хорошо с Богом, в какой-то «духовно комфортной» обстановке, в общине, в монастыре, в Церкви... Мы думаем, что это очень правильно и благочестиво, хотеть всегда здесь быть.

Маленькая Тереза из Лизье писала:
«Любовью жить — не значит ставить кущи,
Поднявшись даже на гору Фавор:
Это — идти на голос Твой зовущий,
Смотреть на Крест, не отрывая взор».

Когда мы хотим «поставить кущи» — мы хотим остановиться, застрять на каких-то приятных нам духовных переживаниях, оставить их для себя самих. Иногда нам нужно это, необходим духовный отдых. Иисус взял с собой на гору тех, кому предстояло быть с Ним в Гефсиманском саду. Он хочет, чтобы мы шли дальше, чтобы мы не искали переживания Его присутствия, но чтобы мы всегда и везде жили так, как если бы мы были на горе Фавор, даже если мы не ощущаем и не видим Фаворского света. Этот свет должен быть у нас внутри.

Может быть, мы никогда больше не испытаем этой радости Преображения, но этого достаточно, чтобы знать, что ждет нас впереди, Кто ждет нас на нашем пути, иногда тяжелом, тернистом. Но Он прошел более трудным путем и Он, наш Бог, хочет, чтобы мы шли за Ним.

«И сильный будет отрепьем, и дело его — искрою; и будут гореть вместе,- и никто не потушит». Следование по пути за Господом — это следование путём смирения и унижения, умаления себя перед всем миром. В каждом из нас есть тайное и тяжёлое стремление к совершенству и победе. Иногда даже непонятно над чем. И мы плодим зависть и раздоры, пытаясь найти свой путь перед людьми.

Мы хотим занять более высокий пост, получить больше удовольствия и т.д. Это похоже на постоянный голод. И, пытаясь удовлетворить себя, потакать своим желаниям, мы обрекаем себя на смерть. Смерть от бесконечной усталости, от пустоты и в одиночестве сердца. И чем мы упорней на своём пути к победам и достижениям ради самих себя, тем больше Бог противится нам — потому что Он знает, что наши дела тщетны и бесполезны, если через свой труд мы не ищем Его присутствия в мире. Не ищем мира и не смягчаем своё сердце ради Него. «Ибо от Сиона выйдет закон». Закон жизни вечной и мира.

Когда пророки говорят о слове Божием, они всегда имеют в виду нечто вполне конкретное и связанное с их собственным духовным опытом. Слово Божие для них абсолютно реально, они действительно слышат голос Бога так же ясно, как слышим мы обращённые к нам голоса людей. Бог говорит с пророками так же, как мы говорим друг с другом. Но это ещё не всё, в слове Бога заключено нечто большее, чем воля и откровение, обращённые к человеку.

Слово для Бога — ещё и инструмент Его действия в мире. Словом Бог творит мир, словом Он им управляет. Может показаться, что слово, которое слышит пророк, и слово, которым Бог управляет миром — две разных реальности, названные одинаково в силу особенностей библейского словоупотребления, но это всё же не совсем так. Конечно, откровение, полученное конкретным человеком, не сравнить с той силой, которой Бог творит мир или направляет движение в нём природных сил. Но в обоих случаях есть и существенное сходство: и там, и там присутствует тот смысл, которого нет в природе и без которого нет мироздания.

Наука, изучающая природу (будь то природа физическая или природа психическая), может найти ответ на вопрос «как», но она не ищет ответов на вопрос «почему так» или «зачем так». Для Бога же именно эти вопросы являются ключевыми. Мир для Него полон смысла и смыслов — смысла, как целого, отражающего Его замысел о мире, и смыслов, как тех целей, которые поставлены Им всему, что Он сотворил, от человека до звезды и песчинки. Понять же эти вложенные Богом в сотворённые им вещи смыслы может в нашем мире только человек, причём смыслы неотделимы для человека от слова: не случайно же ещё до грехопадения именно человеку, тогда видевшему Божии смыслы совершенно ясно, была предоставлена возможность дать названия («имена») всему, что его окружает и с чем ему приходится непосредственно взаимодействовать.

Оттого и воля Божия открывается человеку в слове, не только тогда, когда дело касается личного откровения, но и тогда, когда речь идёт о мироздании в целом. Без слова мир — машина, иногда подчиняющаяся человеку, но чаще ему враждебная. Со словом он — место встречи человека с Богом, встречи, которая делает человека участником осуществления Божьего плана, если только сам человек этого захочет.

История с Агарью современному читателю не может не показаться, как минимум, странной. Между тем, в эпоху Патриархов так поступали нередко, ведь ребёнок, даже родившийся от рабыни, всё равно мог наследовать хозяину дома при условии, если хозяин дома был его отцом. А бездетность считалась у древних тяжёлым несчастьем и знаком гнева богов.

В случае же Авраама ситуация утяжелялась ещё и нетерпеливым ожиданием Сарры: ведь она не хуже своего мужа знала о завете и о данных Богом обещаниях. Между тем, прошло уже десять лет (ст. 3), и Сарра, естественно, беспокоилась всё больше: она старела, старел и её муж, а обещанного Богом наследника всё не было (ст. 1–2). Рушилось всё, ради чего Авраам покинул когда-то землю отцов и переселился в чужую, неведомую страну! И в голове Сарры сама собой родилась мысль: а не ускорить ли ход событий? Быть может, именно этого и ждёт от неё Бог? Конечно, ребёнок рабыни — не свой, но, по крайней мере, он всё же будет считаться наследником, и дело Божие будет продолжаться.

Так на свет появился Измаил, а вместе с ним — презрение и ревность (ст. 4). Казалось бы, какое может быть соперничество между хозяйкой и рабыней? Но рабство у евреев никогда не было таким, каким оно было у древних греков и римлян, или у древних египтян, где рабы порой не считались за людей. Рабство у евреев было мягким, патриархальным, и на рабов смотрели, в сущности, как на младших, неполноправных членов племени, которые, конечно, на совете племени не имели права голоса, но в остальном были такими же, как все. Не случайно подростка и раба евреи называли в древности одним и тем же словом. И если рабыня делалась матерью наследника и наложницей хозяина, положение жены в доме становилось неоднозначным (ст. 5).

Авраам же, по-видимому, рассматривал все жалобы и упрёки со стороны Сарры как не вполне справедливые: ведь, в конце концов, Сарра сама, по собственной инициативе, создала ситуацию, из-за которой теперь страдала. И он предоставил ей возможность разрешить эту ситуацию по собственному усмотрению (ст. 6). Решение оказалось быстрым, хотя едва ли справедливым: Агарь вместе с её ребёнком фактически выгнали из дому. По-видимому, женская ревность перевесила все соображения, которые прежде заставили Сарру обратиться к Агари с предложением родить хозяину наследника.

Наверное, и Аврааму, и его жене после всего случившегося стало ясно, что планы Божии невозможно осуществить одними человеческими усилиями. Иногда, как оказалось, лучшей помощью Богу в осуществлении Его плана становится терпеливое ожидание. Впрочем, Бог не оставляет беглецов (ст. 7–12): в конечном счёте, именно Ему приходится решать проблемы, которые создают люди, желающие, но не умеющие Ему послужить. Всё разрешается благополучно, и на Ближнем Востоке появляется ещё один народ со своим будущим и со своей историей. Бог для каждого находит место под солнцем. И всё же при чтении сегодняшнего отрывка невольно возникает вопрос: стоит ли создавать лишние проблемы и Богу, и самим себе?

Одно из неизменных свойств Евангелия — новизна. Во все эпохи, независимо от степени их «христианизированности», оно всегда оказывалось «молодым вином в старых мехах», разрывая устоявшиеся представления людей о мире и о Боге. Людям всегда свойственны понятия о справедливости, о правилах религиозной жизни, о том, что допустимо, а что нет. Поэтому, когда к ним приходит Христос, для Которого единственные правила — Божья любовь, Он неизбежно входит в конфликт с теми, для кого их религиозные представления заслонили Бога, кто не хочет верить в прощение грешников, не может понять, что больные ближе к врачу, чем здоровые (или считающие себя здоровыми).

И важно помнить, что эта новизна Евангелия должна непременно быть раскрыта и узнана и нами, а не только современниками Иисуса, чтобы парадоксальность Его Вести смогла взорвать и наш мирок, открыв его навстречу Богу.

Голод и засуха оказались продолжительными, одной поездкой в Египет за хлебом дело не ограничилось. Пришлось отправляться снова — и везти младшего брата, которым теперь был Вениамин. Деваться было некуда — а Иосиф вновь и вновь пытается донести до братьев что-то такое, чего они никак не могут понять. Он встречает их ласково, принимает как почётных гостей.

Вряд ли кто-нибудь из простых кочевников мог рассчитывать в Египте на такой приём. Намёк? Возможно. Хотя, если намёк, то зачем намекать, почему не открыться сразу? Если же не намёк, тогда — урок милосердия. Милосердия именно в библейском смысле, того, которое обычно на русский язык переводят как «милость». Милосердия как готовности сделать для человека то, чего делать для него никоим образом не обязан.

Так и поступает Иосиф по отношению к своим братьям. Какой же смысл в таком уроке, если он остаётся анонимным? Притом в уроке, растягивающемся надолго — ведь и деньги, уплаченные за хлеб во время прежней поездки и тогда же, во время той поездки, возвращённые покупателям, они тоже часть урока. Теперь вот братья Иосифа привозят деньги назад — и свидетельствуют тем свою честность. Иосифу, наверное, была и важна, и интересна их реакция — можно ведь было «не заметить» возвращённых денег, сделать вид, что ничего не произошло. Просто посмотреть, что будет — если вспомнит этот египетский чиновник о своей ошибке, если заметит — признаться, а не заметит, значит, так тому и быть, забыть, и делу конец. Братья поступают иначе, они ведут себя, как честные люди и как добросовестные покупатели, не желающие пользоваться чужими ошибками. Значит, не так уж они плохи, не настолько их испортило зло, чтобы быть совсем уж безнадёжными.

На таком фоне младший брат, которого надо привести, — как напоминание о том, что сделали когда-то. Что с ним будет? Мысли, мысли… И о другом младшем брате, от которого когда-то избавились, тоже. Значит, всё-таки наказание настигает? Судьба мстит за брата, которого продали в рабство? На таком фоне дружеский и торжественный приём — как отдушина. Не так всё просто, не только судьба-мстительница правит миром. Вот есть же добрый человек, хоть и египтянин, хоть и чиновник, а говорит даже с кочевниками, как с людьми… Было о чём задуматься.