Мысли вслух на25 Марта 2026

Мы понимаем и хорошо чувствуем всю гамму наших нежных чувств к детям, и нас не удивляет, что Господь тоже любит их и хочет, чтобы их к Нему приносили. Но кроме этого чисто витального аспекта у сегодняшнего текста есть аспект глубоко философский. Чтобы понять его, обратимся к фрагменту из Нобелевской лекции Иосифа Бродского. «Всякая новая эстетическая реальность уточняет для человека реальность этическую. Ибо эстетика – мать этики; понятия «хорошо» и «плохо» – понятия прежде всего эстетические, предваряющие понятия «добра» и «зла». В этике не «всё позволено» потому, что в эстетике не «всё позволено», потому что количество цветов в спектре ограничено. Несмышлёный младенец, с плачем отвергающий незнакомого или, наоборот, тянущийся к нему, инстинктивно совершает выбор эстетический, а не нравственный. Эстетический выбор – индивидуален, и эстетическое переживание – всегда переживание частное. [...] Дело не столько в том, что добродетель не является гарантией шедевра, сколько в том, что зло [...] всегда плохой стилист. Чем богаче эстетический опыт индивидуума, чем твёрже его вкус, тем чётче его царственный выбор, тем он свободнее – хотя, возможно, и не счастливее».

Нам очень важно отметить в этих словах две вещи: младенец делает эстетический выбор, ибо не знает этики, и, в определённом смысле, этика зависима от эстетики. Вот почему «таковых есть Царствие Божие». Это нам понять гораздо труднее, чем нежные чувства к детям, наши и Иисуса. Нам так трудно даётся освоение этических норм христианства, а ведь дети ещё не прошли этого тернистого пути, так почему они оказываются впереди нас? Но вот ответ Иосифа Бродского. Действительно, на каком-то глубинном уровне эстетика прежде этики — по сути, только недостаток подлинной эстетики в этой земной жизни и определил необходимость этики. Этика неизбежно связана с нашим страданием, потому что запрещает нам то, чего нам очень порой хочется, и это уже есть свидетельство её земной «этиологии». Подлинная эстетика не несёт в себе никакого страдания и является отзвуком Небесного. И именно дети, не знающие ещё, просто не наученные ещё этике, до какой-то определённой поры ещё имеют чувство подлинной эстетики.

Отметим ещё одну мысль Бродского: «Эстетический выбор – индивидуален, и эстетическое переживание – всегда переживание частное». Это тоже выводит нас на уровень детскости. Потому что этика – по сути, это нормы внутрисоциального существования, существования взрослых людей, а дети, пока мы не отдадим их в детский сад, и ещё какое-то время после этого, существа в высшей степени индивидуальные просто потому, что с социумом они не имели дела. Но сколько в этой индивидуальности богатства, если бы такой была наша молитва к Богу. А потом они приносят вам из сада или школы то, что говорят другие дети или воспитательница, учительница и так далее, потом им уже страшно быть не такими, как все. Что-то такое есть и в нашей жизни в Боге, какое-то школярство, и если сказано, что когда и как читать, то мы тогда и так и читаем и думаем, что молимся. А на самом деле молитва — это тяжелейший труд по отысканию подлинного Лица Бога, да, об этом многие помнят, но и своего подлинного лица. Нельзя об этом забывать. И очень часто оказывается, что искать его нужно в своём раннем детстве.

Образ Бога, взвешивающего жизнь («душу») человека как бы на весах, корнями уходит в глубокую, добиблейскую древность. Этот образ стал ключевым для описания того, что называлось в языческом мире судом богов, а в некоторых библейских книгах он встречается как элемент описания Последнего Суда.

Вполне естественно, что такое взвешивание становится для человека моментом истины. Любой из нас склонен так или иначе оправдывать себя и свои поступки; для действительно трезвого духовного анализа собственной жизни нужно особое откровение, которое получает не каждый. А вот для Бога прозрачны все движения нашего сердца, все наши мотивы и интенции. Ему с первого взгляда понятно, «сколько мы весим», или, прибегая к более привычным для нас образам, чего мы стоим.

Казалось бы, достаточно богатый жизненный опыт и элементарная честность перед самим собой должны были бы любого избавить от иллюзий на собственный счёт. Но дело обстоит не так просто: ведь подлинные причины собственных поступков, те самые мотивы и интенции, которые их определяют, обычно действительно оказываются скрыты от внутреннего взора падшего человека. И одного жизненного опыта тут мало, так же как мало и той обычной честности, которая доступна человеку, не желающему обманывать себя.

Не случайно и в иудейской, и в христианской молитвенной практике известны особого рода обращения к Богу с просьбой показать обращающемуся подлинное состояние своей души, дать понять истинные причины совершённых поступков и увидеть грехи, мешающие нормальным отношениям с Богом. Ведь лучше всё же избавиться от всего, что мешает жить полноценной духовной жизнью, сейчас, чем узнать об этом на Страшном Суде.

Явление ангела Деве Марии, Благовещение — что это? Откровение, подобное множеству других, описанных в Библии? Да, конечно, речь, несомненно, идёт именно об откровении, которое по сути и по форме подобно многим другим. Уникальное откровение, в котором речь идёт о рождении Мессии? Да, безусловно: главное содержание откровения ведь и сводится к благой вести о Его рождении. Однако не только всё это — есть тут и нечто большее.

Намёк на большее, между прочим, отражён и в самом традиционном назывании события: Благовещение ведь — то же самое, что Евангелие, благая весть. Так где же начинается Евангелие, благовестие, Благовещение? В древних пророчествах о приходе Мессии? Да, конечно — но там всё же ещё лишь предыстория. В том обещании, которое возвещает ангел Деве Марии? Несомненно: ведь он возвещает Ей исполнение древних пророчеств. Однако будущее есть будущее, оно ещё впереди, а прошлое есть прошлое, оно уже позади. Благая весть между тем всегда в настоящем, иначе она не существует.

Что же в настоящем? «Дух Святой найдёт на Тебя, и сила Всевышнего осенит Тебя». Точнее, по смыслу греческого текста, не «найдёт» и «осенит», а «нисходит» и «осеняет» — греческие формы допускают в переводе настоящее время не меньше, чем прошлое. Вот это уже действительно благая весть. Благая весть ведь всегда включает в себя того, к кому обращена. Включает его в тот процесс, который предполагает её реальность, возможность её осуществления в полноте — там и тогда, где и когда такое осуществление предусмотрено Божьим промыслом.

Однако Божий промысел, если он открывается человеку, никогда не остаётся для него лишь в будущем, он всегда открывается тому, кому открывается, как вечное настоящее, частью которого становится его собственная жизнь. Так произошло и с Девой Марией: благая весть сделала Её саму частью Божьего промысла. Разумеется, с Её согласия: «се, раба Господня». Без такого согласия человек частью Божьего промысла не станет. Дева Мария согласилась — и стала Тем, Кем стала. Матерью Мессии.

Неудивительно, что основой еврейского праздника Песах (ветхозаветной Пасхи) стало жертвоприношение (ст. 3–7), ведь в древности оно всеми без исключения народами и племенами воспринималось как форма общения с высшими силами, с богами и духами. И в яхвизме, история которого начинается призванием Аврама, а завершается в 70 г. н.э. разгромом Второго Храма, жертвоприношение также стало основой культа, ведь и здесь оно было главным средством богообщения. На жертвенную трапезу смотрели как на совместную трапезу Бога и людей, которую ничто не могло заменить. А освящалась Богом прежде всего жертвенная кровь: ведь именно кровь считалась в древности вместилищем жизненного начала, которое в Библии нередко называют «душой» (Быт 9:4, 10, 12, 15). Так освящённое Богом начало жизни соединяло человека с Богом.

Но Моисей говорит народу о другом: он говорит об освящённой крови, избавляющей от неминуемой в ином случае гибели (ст. 12–13). На первый взгляд, это может показаться несколько странным. Но если вдуматься, то перед нами, в сущности, не что иное, как конкретный случай, отражающий общее положение вещей. А оно состоит в том, что жизнь вообще и жизнь человека в частности — не какое-то неотъемлемое право, а Божий дар, которого без отношений с Богом у человека нет и быть не может.

В животном мире, где Бог творит не отдельных особей, а целые виды, так что каждое животное сотворено согласно образу, характерному для своего вида («по роду их», как выражает эту идею ветхозаветный язык, Быт 1:24–25), жизнь отдельной особи перед Богом не стоит ничего; ценен лишь вид, существование которого входит в замысел Божий о мире. С человеком, сотворённым не по образу своего биологического вида, а по образу и подобию Божию, ситуация иная, но иной она может быть лишь в том случае, если отношения человека с Богом не разрушены. Если же таких отношений нет, человек перед Богом оказывается в положении животного, оказываясь лишь представителем своего биологического вида. Конечно, Бог и в этом случае видит человека как Свой образ и подобие; но без отношений с Богом образ этот в человеке искажается, и поделать с этим без воли человека ничего нельзя, ведь если человек не захочет впустить Бога в свою жизнь, Он не станет вламываться туда насильно. И тогда человек обречён на смерть. Он обречён на неё как представитель своего вида, потому что по законам природы выживает сильнейший, а жизнь каждого конкретного представителя того или иного биологического вида Богом никак не гарантирована. И обречён как явление живой природы, которая смертна как таковая: бессмертных животных в замысле Бога, как видно, не было.

И лишь в контексте отношений с Богом человек получает надежду на жизнь. Пока, в ночь ветхозаветной Пасхи, на жизнь временную. Настанет время, и в другую ночь, в ночь Пасхи Нового Завета, он получит надежду на жизнь вечную.

Евангелие мало говорит о том, какова «жизнь после жизни», и, скорее всего, такое умолчание вызвано тем, что путь на небо проходит по земле, на которой нам следует прожить в соответствии с нашим призванием. Но вот перед нами рассказ, приоткрывающий таинственную завесу, однако и здесь в центре нашего внимания оказываются не подробности загробного существования, они упомянуты кратко, а смысл рассказа применительно к нашей жизни.

И вот мы видим, как человек, бездумно живший в своё удовольствие, попадает в ад, потому что уже всё получил в земной жизни. Казалось бы, что плохого он делал? Ну, правда, не кормил Лазаря, который, как грязный бомж, валялся около дома, но ведь всех не накормишь. Об этом богаче больше ничего плохого не говорится; не упомянуто, чтобы он кого-нибудь ограбил или зарезал — за что же он попал в ад?

Должно быть, не «за что», а «почему»: не потому, что пользовался земными удовольствиями, а потому, что они заслонили ему Бога. Как одни и те же вещества способны, в зависимости от дозы и пропорций, быть и лекарством, и ядом, так и те дары, которые Господь сотворил для удовлетворения наших нужд, могут оказаться губительными, если мы перестаём из-за них замечать Творца.

А ещё в этом рассказе содержится важное пророчество о том, что если люди не прислушиваются к хорошо известным пророческим словам, то не поверят и Тому, Кто воскреснет из мёртвых. До сих пор тем, кто надеется на нескончаемую жизнь посреди земной роскоши, трудно поверить Воскресшему. Но, сойдя в ад, Он преодолел великую пропасть, до той поры непроходимую.

Все рассказы об испытании Израиля в пустыне строятся по этому плану: возникают непредвиденные трудности — и снова встаёт тот же центральный вопрос: «Есть ли Господь среди нас, или нет?» Затем следует негодование Господа за их маловерие, чудесные знамения, спасение или наказание от Бога.

Парадокс в том, что «правильный», утвердительный ответ, «С нами Бог», может свидетельствовать и о фанатизме, и о духовной успокоенности так же, как о настоящей вере. Но вопрос, заданный себе и друг другу: «С нами ли Господь, или нет?», действительно может поставить всё на место. Здесь, в пустыне, вера перестаёт быть привычкой или идеологией, она становится тем, чем должна быть — поиском, надеждой, стремлением к Богу.