Мысли вслух на8 Мая 2026

Разве жертва не является выражением любви? Ведь всякая жертва — это отдача части своей жизни: в виде имущества, денег, времени. Отдача своей жизни — разве это не любовь?

Посмотрим с другой стороны. Некий муж каждый год дарит жене на годовщину свадьбы шикарный букет роз, а во все остальные дни — гуляет от неё напропалую. Не вправе ли жена воскликнуть: «Любви хочу, а не букета!»? Хуже всего, если муж при этом ещё считает, что у него всё в порядке, и не понимает, чем жена недовольна, — ведь он дарит букеты! Так и в духовной жизни: невозможно призвать к покаянию того, кто не видит своего греха и сам себя оправдывает.

Нельзя сказать, что Иисус никогда не говорил Своим слушателям прямо о Своём мессианстве: иногда Он делает это достаточно ясно. Так, называя Себя «от начала Сущим», Он, в сущности, использует один из эпитетов, применявшихся к Мессии ещё допленными пророками. Но при этом Иисус ведёт Себя совершенно не так, как должен был, в соответствии с общепринятыми в те времена представлениями, вести себя Мессия: он ничего не говорит ни о восстании, ни об освобождении страны от власти язычников; Он вроде бы и называет Себя Мессией, но лишь намёками, а когда окружающая Его толпа уже готова провозгласить Его Мессией, скрывается. К тому же этот странный Мессия нарушает шаббат, общается с грешниками, не смущаясь их обществом, да и традиционное благочестие, как видно, Он ставит не слишком высоко. В общем, если и Мессия, то довольно странный.

А Иисус между тем лишь усиливает это впечатление, говоря нечто загадочное о том, что слушающие Его люди не смогут отправиться туда, куда собирается идти Он. Конечно, Он говорит им о Царстве, в которое им не войти, если они не примут Его, как посланного Богом Мессию. А они Его не понимают, они ведь уверены в том, что Мессия строит Своё Царство на земле так же, как строятся на ней все другие царства — хотя, конечно, законы этого Царства будут не такими, как законы царств языческих, и войти туда сможет каждый, кто эти законы примет и согласится им следовать, — а тут уж все без исключения фарисеи были в себе абсолютно уверены: им ли отвергать Тору и Того, кто построит Царство, на Торе основанное!

Наверное, именно это непонимание в первую очередь и заставляло Иисуса говорить о Своём мессианстве лишь намёками. Он хотел, чтобы слушавшие Его люди опирались не на свои знания и своё понимание Царства, а на то, что Он пытается им объяснить, чтобы Царство для них стало не концепцией, не теорией, а духовной реальностью, которая уже вошла в мир — и вошла через Него. Но Его слушателям, как видно, слишком трудно отрешиться от своих взглядов, таких привычных и таких «правильных».

В этом отрывке Господь раскрывает ученикам суть той заповеди, которую Он им оставляет. И та мера любви, к которой Он призывает, оказывается равной смерти. «Нет больше той любви, как если кто положит душу свою за друзей своих» – такова эта мера. Иисус призывает забыть о себе, не думать о собственном удобстве или выгоде, «не искать своего», отдавать, а не требовать. Умереть для себя и воскреснуть для своих друзей – вот эта новая заповедь.

Мы знаем, что Сам Христос возлюбил нас именно в этой высшей мере, отдав Свою жизнь на Кресте. И, стараясь любить своих ближних, мы постепенно проникаем в эту тайну божественной любви. Свободно исполняя этот завет, мы перестаём быть рабами и становимся Его друзьями — теми, кто «знает, что делает господин», и по-настоящему понимает то, что Иисус «слышал от Отца».

Сегодняшнее чтение посвящено одной из важнейших евангельских тем — теме прощения грехов. И смысл притчи, и смысл поучения сводятся к одному: Бог прощает нам наши грехи лишь в том случае, если мы сами готовы простить грехи тем, кто согрешает против нас.

Иногда такое требование расценивается как призыв к всепрощению. Но при более внимательном прочтении текста оказывается, что это далеко не так. Ведь всепрощение предполагает нередко, что обиженный просто не замечает совершённого против него греха или не обращает на него внимания. Иногда в христианской среде раздаются даже призывы к тому, чтобы научиться игнорировать грехи своего ближнего, включая и те, что направлены против нас. Впрочем, на практике подобное игнорирование обычно рано или поздно приводит к эмоциональному взрыву, при котором все накопившиеся обиды выплёскиваются наружу так, что от видимости мира не остаётся и следа.

Иисус же вовсе не призывает игнорировать грех — напротив, Он считает необходимым называть вещи своими именами, притом открыто и, если потребуется, в присутствии свидетелей, а иногда и публично, в церковном собрании (ст. 15-17). Конечно, такое объяснение может привести не только к примирению, но и к разрыву; однако в любом случае точки над i в отношениях между людьми окажутся расставленными, и лишь тогда станет возможным прощение и восстановление отношений.

Не случайно речь в поучении заходит и о собрании верных (ст. 19-20): ведь оно невозможно до тех пор, пока отношения не восстановлены. Но их нельзя восстановить, не замечая или игнорируя грех; это возможно лишь через раскаяние, с одной стороны, и прощение греха, с другой.

И неудивительно: ведь речь здесь идёт о духовной жизни, где на первый план выходят отношения как между людьми, так и отдельных людей с Богом. Не замечать греха, делать вид, что между братьями ничего не произошло, означало бы с самого начала строить эти отношения на лжи, что явилось бы серьёзной духовной ошибкой.

Но не меньшей ошибкой стала бы абсолютизация греха, отношение к нему как к чему-то, что отныне навсегда сделало невозможными нормальные отношения между братьями. Конечно, в нашем ещё не преображённом мире последствия греха, совершённого сознательно и целенаправленно, действительно считались необратимыми; но ведь мы живём уже не в прежние времена, а в эпоху наступающего и раскрывающегося Царства, и теперь грех, даже совершённый сознательно, не может иметь необратимых последствий, если совершивший его искренне раскаивается в том, что сделал. И если мы живём в Царстве, то сумеем разглядеть человека за его грехом, а значит, сумеем и простить его; если же нет, то раз совершённый против нас грех разрушит наши с ним отношения навсегда.

Но ведь и на прощение собственных грехов мы можем рассчитывать только в Царстве. Бог не потому требует от нас прощать грехи ближних, что без этого мы окажемся недостаточно хороши для Него и для Царства; просто не проявив готовности простить ближнему всё и начать отношения с ним заново, мы отказываемся и от Царства, где всё начинается именно с чистого листа, в том числе и для нас самих.

Перед нами важное самосвидетельство пророка, благодаря которому мы можем прикоснуться к тому, как он изнутри воспринимает своё служение, что испытывает человек, переполняемый откровением. Мы видим, что Иеремия говорит не то, что хотел бы: слова, таинственно приходящие к нему, не всегда соответствуют тому, как он по своему человеческому разумению понимает ситуацию. Но сдержать поток откровения он не в силах, и даже когда Иеремия пытается смолчать, пророчество оказывается сильнее привычных условностей и ломает их с такой же легкостью, с какой мощный тайфун сокрушает казавшиеся прочными дамбы.

Но верность Господу и готовность стать Его устами дают пророку власть — не ту власть, которой обладают земные цари и прочие правители, но ту, которая даёт возможность оставаться внутренне свободным даже в оковах. Да, Иеремия говорит с властью, даже если никто из людей этого не признаёт: уже одно то, что Иеремия после своего освобождения даёт новое имя наказавшему его священнику, является знаком власти, ведь право давать имя всегда принадлежало повелителю. Но не человеческий характер носит эта власть: она — следствие причастности Источнику правды.

Как мы видим, в обязанности священников входит, кроме всего прочего, распознавание кожных болезней. На самом деле ветхозаветный священник, как некий посредник между Богом и людьми, осуществляет и божественную функцию исцеления. Из текста очевидно, что это служение носит ещё очень далёкий от совершенства характер: священники не исцеляют, а лишь устанавливают, когда нужно, карантин. В своей полноте этот дар раскроется, когда на землю придёт Первосвященник Христос и передаст Свою исцеляющую власть Своей Церкви - и мы, как Её члены, тоже можем быть как-то причастны этому дару.