Мысли вслух на14 Мая 2026

Говоря о христианской жизни и о христианах, Пётр сравнивает Спасителя с надзирателем или охранником, охраняющим безопасность тех, кто Ему поручен. Можно, конечно, переводить соответствующее греческое слово и иначе, более «возвышенно», но изначальный его смысл именно таков: охранник, надзиратель, стражник. Впрочем, в евангельские времена оно имело ещё одно значение.

В те времена у евреев существовали особого рода религиозные братства, члены которых регулярно собирались вместе на общие трапезы, как правило, связанные с теми или иными праздниками (наиболее частыми были трапезы шаббата, который празднуется еженедельно). В таких братствах были особые служители, возглавлявшие собрания (их называли по-гречески дьяконами), и были специальные администраторы, отвечавшие за организацию собрания и поддержание порядка во время встречи. Это было особенно актуально тогда, когда братство было многочисленным, и таких служителей называли по-гречески епископами, т.е. надзирателями.

Именно этим словом и называет Пётр Иисуса в своём послании. На первый взгляд такое наименование может показаться странным. В самом деле, в терминологии того времени Спасителя логичнее было бы назвать дьяконом, служителем, главой братской общины (а первохристианская Церковь по форме действительно представляла собой именно религиозное братство). Именно служитель-дьякон возглавлял собрание, преломлял хлеб, читал молитву благословения хлеба и вина.

Однако на епископе, помимо прочих, лежала ещё одна обязанность: он должен был помнить всех членов братства поимённо и заботиться о них. Если, например, кто-то из братьев на протяжении достаточно длительного времени (обычно месяца) не появлялся на собрании, именно епископ должен был выяснить причину. И если оказывалось, что этот человек, например, болен или у него какие-нибудь другие проблемы, то епископ должен был организовать помощь, какую могло оказать ему братство. Епископ должен был иметь в виду не только проблемы братства в целом, но и проблемы каждого отдельного человека, заботясь о конкретных людях, нуждающихся в помощи.

Называя Спасителя епископом, Пётр, очевидно, хочет подчеркнуть то, о чём не раз говорил, характеризуя смысл Своего служения, Сам Иисус: Ему важен каждый, кого можно спасти, каждый отдельный человек со всеми своими проблемами. Ведь в Царстве нет масс и коллективов — там конкретные люди, любящие Христа и любимые Им.

Что имеет в виду Иисус, говоря о тех, кто приходил до Него? Если рассматривать чисто исторический аспект, ответ более-менее ясен: очевидно, речь идёт о многочисленных претендентах на мессианство, которые появлялись тогда в Иудее едва ли не каждый день — появлялись с тем, чтобы, по слову Иисуса, «украсть, убить и погубить». Ведь все они заканчивали свою проповедь призывом к восстанию, к мессианской войне, который почти всегда бывал услышан, и последствия не заставляли себя ждать: все такого рода движения римская армия подавляла жестоко и беспощадно. О Себе же Иисус говорит как о Пастухе, Который заботится об овцах и не хочет понапрасну их губить: ведь Он принёс в мир Царство, для установления которого не нужно никаких восстаний.

Но это лишь одна сторона вопроса. Ведь Иисус, говоря о лжепастырях, обращается и к фарисеям тоже — это их он называет слепцами и говорит им, что, признай они свою слепоту, они не понесли бы на себе греха. А ведь фарисеи в массе своей, в отличие, к примеру, от зелотов, отнюдь не были сторонниками священной войны, хотя, разумеется, Мессию ожидали ничуть не меньше. В чём же обвиняет их Иисус? Ведь в пренебрежении к душепопечению обвинить их было никак нельзя: в этом отношении фарисейские учителя и раввины были очень усердны. Но на что было направлено их усердие? Прежде всего, что и неудивительно, на религиозное воспитание своей паствы.

Но ведь религия сама по себе ещё не гарантирует полноценной духовной жизни. Она может быть как подспорьем, так и помехой на пути в Царство — если сделать её самоцелью, последствия для духовной жизни могут оказаться самыми печальными. А фарисеи всегда были склонны к такой абсолютизации, хотя, конечно, как и всегда в таких случаях, многое зависело от конкретных людей. Но, к сожалению, было немало таких наставников, кто готов был пожертвовать человеком ради религиозных норм и правил, и к ним слова Иисуса относились в полной мере.

Конечно, многие из тех, кто должен был вести людей по духовному пути, были объективно к этому не готовы. В таком случае достаточно было бы простого признания своей неготовности для того, чтобы снять с себя ответственность: ведь от признавшегося никто уже и не ожидал бы никакого руководства. Но готовых к такому признанию было, как водится, очень немного: кто же захочет расписываться в собственной пастырской несостоятельности?

И тогда пастыри превращались в тех самых лжепастырей, о которых говорил Иисус. И несли на себе грех: ведь ложь — всегда грех, а лжепастырство — грех вдвойне: тут речь идёт о пути праведности и о пути в Царство, а значит, о спасении — о том, чем играть нельзя.

Говоря о любви как о новой заповеди, Иисус прежде всего требует, чтобы каждый христианин готов был «положить душу свою за друзей своих». Обычно это понимают в смысле готовности отдать свою жизнь ради друзей. Между тем соответствующий греческий глагол означает не «отдать», а именно «положить», «поместить» — и не «вместо», а именно «ради», «за» друзей. Речь, очевидно, идёт не о самопожертвовании или, по крайней мере, не только о нём — скорее, следует говорить об отношениях, связывающих людей, живущих той любовью, которой Иисус возлюбил каждого. Но что такое эта Его любовь, любовь Царства? Чем она отличается от той любви, которая была известна людям задолго до Его прихода в мир?

Прежде всего тем, что человеческая любовь никогда не была полной. Она оставалась лишь интенцией, отношением, и в этом смысле была реальностью духовной. Но среда, внутри которой существовали отношения любви, была природной, психической: человек ведь оставался в падшем состоянии существом по преимуществу природным, а психика — тоже природа, только особенная.

Иисус же говорит о любви Царства, того Царства, где сама среда общения является не природной, а духовной. Здесь любовь может быть явлена в абсолютной полноте: отношения и среда в Царстве друг другу полностью соответствуют. Но жизнь человека в Царстве не может принадлежать только ему одному.

Сам Иисус объясняет это просто: кто хочет удержать свою жизнь для себя, тот её теряет, а кто отдаёт её Ему и делает её частью жизни Его Царства, тот её сохраняет. Притом сохраняет в такой полноте, какой в падшем мире не найти. Но если это верно по отношению к жизни Царства как целого, то так же верно это и тогда, когда дело касается отношения жителей Царства друг к другу: они тоже никогда не принадлежат только себе, их жизнь никогда не бывает и не может быть чем-то изолированным, как бывает с жизнью человека в непреображённом мире.

Конечно, и в Царстве каждый живёт своей, а не чужой жизнью. Но если границы этой жизни в падшем мире зачастую оказываются закрыты для всякого взаимодействия, то в Царстве они всегда открыты. Там это безопасно: поскольку жизнь каждого определяется Божьим дыханием, этой открытостью никто не злоупотребляет, как порой случается в падшем мире.

А возможности при такой открытости оказываются огромными: ведь если надо, каждый может в любой момент даже полностью уступить другому своё жизненное пространство, если в том возникнет нужда. Нерешаемых задач для жителей Царства не остаётся: ведь и преград между ними тоже нет. А значит, нет и преград для Божьего дыхания, которое их объединяет. Каждый живёт полной жизнью, принадлежащей одновременно и ему самому, и каждому, кто хочет к этой полноте приобщиться и в ней поучаствовать.

Вот такую жизнь и заповедует Своим ученикам Спаситель. Она ведь, в сущности, и есть христианство.

Почти в каждую строку этого рассказа евангелист закладывает параллель с библейскими пророчествами, причём некоторые из них цитируются прямо в тексте. Но почти каждая цитата истолковывается и осмысляется здесь по-новому: Иисус становится центром всех пророчеств и псалмов. И эта новизна, естественно, продиктована ходом последующих событий: всё совершится и так, и одновременно совершенно иначе, нежели ожидают ученики и сопровождающий Иисуса народ.

Он въезжает в святой город, но там Его ждёт не триумф, а казнь. Его приветствуют как Царя, но осудят как самозванца и преступника. Он очищает иерусалимский храм, но Сам скоро станет новым Храмом для тех, кто пойдёт за Ним после Его Воскресения.

Христос показывает новый путь — совсем не тот, которого ожидают люди (пусть даже и Его ученики!). Он по-новому осуществит пророчества, так, как не догадаются их прочитать самые мудрые из мудрецов. Он не делает того, чего мы от Него ждём, — Он зовёт нас за Собой в Свою новую жизнь, в новое Небо и новую Землю.

Уже 23 года продолжаются проповеди Иеремии. Должно быть, многим из его слушателей такой длительный срок мог показаться достаточным основанием для того, чтобы не воспринимать слова пророка всерьёз: ведь идут годы, а ничего из предсказанного как будто и не сбывается. Но то, что людям кажется продолжительным, в масштабах вечности очень даже скоротечно. Так что как бы к ответу за старые грехи народу не пришлось добавить расплату за нежелание прислушиваться к предупреждениям.

Но вот когда пророческое описание бедствий, которые должны обрушиться на грешный народ руками Вавилона, достигает апогея, мы слышим совершенно неожиданное пророчество, логически вроде бы не связанное с предыдущими, — предсказание о грядущей каре, которая постигнет сам Вавилон. Человеческому сознанию, привыкшему оперировать элементарным противопоставлением «одни хорошие, другие плохие», усвоить это непросто.

Но Библия раскрывает нам сложность, многогранность и неоднозначность того, что происходит в земном мире. И если Господь может попустить грешнику стать орудием сурового, а подчас и жестокого вразумления другого грешника, то из этого вовсе не следует, что Он одобряет любые деяния того, кто стал таким орудием. Более того, за злодеяния, совершённые в процессе наказания других злодеев, также придётся ответить, ведь зло, даже направленное на носителей зла, не может быть добром.

Один из важнейших запретов Ветхого Завета, который мы находим ещё в «послепотопном» завете с Ноем, — это запрет на вкушение крови. И там, и в сегодняшнем чтении подчёркивается, что причина этого запрета в том, что в крови животного — его жизнь, его душа. Кровь, как мы знаем, действительно играет важнейшую и незаменимую роль в функционировании организма — её болезнь или потеря равносильны потере жизни.

Таким образом, сегодня мы читаем не просто о некоем ритуальном табу, а о том, что Бог заявляет Свою нераздельную власть над жизнью и смертью. Действительно, раз Он — Творец и источник жизни, то Он и её хозяин. Только Он может разрешить человеку убивать животных для употребления в пищу (хотя изначально так не было), точно так же, как Он запрещает убийство человека.

Между тем каждый день люди вполне легально убивают тысячи себе подобных — в абортах, казнях, войнах — и, по сути, пьют перед Господом реки человеческой крови. Эта заповедь с величайшим трудом усваивается человечеством — когда же мы все поймём, что у нас нет права убивать?