Мысли вслух на  3 Августа 2026

Вроде бы сомнения вполне оправданы: мы ведь только и делаем, что просим, а вот чтобы всё получать — так нет. Вот-вот, сегодняшний стих как раз про это. Не сказано ведь: «Чего ни попросите, получите». Добавлено ещё про молитву и веру. Как, а разве просить у Бога — это не молитва? Так-то оно так, только всё-таки слово «молитва» посильнее, чем просто обозначение нашего «дай-дай». Молитва, по всему библейскому контексту, — это общение с Богом, то есть осуществление нашей потребности быть вместе с Ним, а не только получать что-то. Поэтому правильно не просто просить и считать это молитвой, а пребывать в молитве (общении) и уже в ходе этой молитвы о чём-то просить.

Ещё один момент касается веры. Здесь, скорее всего, имеется в виду наше доверие к абсолютной благости Бога, то есть согласие с тем, что то, что Он хочет для нас, гораздо лучше всего, что мы можем для себя хорошего придумать. Тогда наше прошение в молитве будет поиском именно того, что нам хочет дать Бог, при этом встретятся Его желание и возможность дать нам это и наше согласие получить это благое даяние (благодать), — а значит, обетование, данное Иисусом в сегодняшнем стихе, исполнится.

Многим, читающим евангельские строки, становится жалко смоковницу — ведь совершенно непонятно, зачем же её понадобилось иссушать. Правда, недоумевающие не обращают внимания на множество ветвей, накануне брошенных под ноги ослу, на котором в Иерусалим входил Иисус. Наверняка эта зелёная масса, обречённая засохнуть, превышала массу смоковницы. Уж не будем говорить о деревьях, ежедневно срубаемых на дрова.

Тем не менее такие рассуждения, конечно же, не отменяют вопроса: что означает случившееся со смоковницей? И как понимать обращённые к ученикам слова о том, что они смогут делать то же самое — неужели их следует воспринимать как призыв наказывать тех, кто не угодил им? Такое поверхностное понимание шло бы вразрез со всеми остальными евангельскими эпизодами. В другом месте Евангелия (Лк. 13:6-9) приведена притча о смоковнице, за которой виноградарь ухаживает до последнего. Здесь перед нами также зримая притча. Ведь мы все призваны приносить плоды, и если эта смоковница осуждена, то не из-за своей неспособности плодоносить, а потому, что возможности её исправления исчерпаны. Заметим, что Иисус не произносит слов осуждения в гневе, Он не изрыгает проклятия, но спокойно говорит о реальности.

Бесплодная смоковница — образ того, что мы сами себе способны уготовать, если не будем делиться тем, что Господь нам даровал. Ведь если мы не хотим кого-либо накормить, послужить тому, кто в нас нуждается, то сами засыхаем, отказавшись черпать живительные силы у Того, Кто даёт нам тем больше, чем мы отдаём другим.

Сегодняшнее чтение рассказывает нам об усмирении Иисусом бури, поднявшейся на Геннисаретском озере в то время, когда Его ученики переправлялись на противоположный берег. И наибольшее впечатление на читателя обычно производит именно этот факт: ведь таким образом подчёркивается власть Иисуса над природной стихией, неподвластной обычному человеку.

Между тем и здесь перед нами вновь не что иное, как явление полноты Царства. Оно действительно начинает проникать в наш, пока ещё не до конца преображённый, мир, изменяя его природу. В сущности, здесь перед нами не усмирение бури, а её исчезновение в том покое, в котором всегда пребывает Царство. От усмирения, собственно, оно отличается так же, как исцеления, совершённые Иисусом, — от обычного излечения, достигаемого чисто медицинскими средствами. Иисус не излечивает болезни, Он просто вводит человека в Царство, где им нет места, и человек оказывается здоров. То же и с бурей: Иисус, неся Царство в Себе, не усмиряет её, а преображает природу, делая её частью Царства, где буре места нет. Не случайно и Сам Он не плывёт, а идёт по воде; очевидно, в Царстве сама природа воды меняется настолько, что человек может идти по ней; в нашем непреображённом мире он может так ходить лишь по земле.

Можно, конечно, было бы предположить, что на такое способен только Сам Иисус, но это опровергается тем фактом, что и Пётр оказался в состоянии идти по воде точно так же, как его Учитель (ст. 28–29). Но лишь до тех пор, пока смотрел на Иисуса — стоило ему взглянуть на бушующее озеро, как сердце его охватил страх, и он начал тонуть (ст. 30).

И здесь снова мы видим проявление Царства. В самом деле, Пётр мог идти по воде до тех пор, пока смотрел на Иисуса и вместе с Ним пребывал в Царстве — оно было для него единственной реальностью, и потому он мог идти по воде, а буря не причиняла ему вреда: ведь в Царстве бури нет. Но стоило ему позволить страху овладеть своим сердцем, как страх этот мгновенно отделяет его от Царства — оно исчезает, а вокруг остаётся лишь бушующая стихия. И если бы не протянутая рука Спасителя, для Петра всё могло бы кончиться очень печально (ст. 31). Не случайно Иисус, протягивая руку Своему ученику, сразу же задаёт ему вопрос о неверии: сегодня, когда Царство всё более и более проникает в наш мир, лишь наша собственная вера определяет, станет ли оно для нас подлинной и высшей реальностью или останется всего лишь красивой мечтой и недостижимым идеалом.

Эти слова обращены не только к тем, кто лишь хочет начать свой путь за Иисусом, но и к самим ученикам — и к нам. Разве нам никогда не «приходит мысль» о том, кто же из нас больше? Или не возникает желания «запретить» кому-нибудь инакомыслящему? Или попросить у Бога огня с неба на наших недругов, «как и Илия сделал»? Всегда ли мы знаем, какого мы Духа? А ведь многие из нас не только «возложили руку на плуг», но и прямо-таки пропахали уже полполя. И что же — снова смотрим назад?

В рассказе Иоанна о распятии обращает на себя внимание одиночество Спасителя на кресте. Евангелист не упоминает о стоящих поодаль апостолах, он вообще не описывает ничего, кроме самого креста и того, что происходит у его подножия, возможно, потому, что и сам он в это время стоял там (ст. 25–27; многие комментаторы полагают, что, упоминая не названного по имени ученика, Иоанн говорит о самом себе). Но апостол также ничего не говорит ни об обращении одного из распятых с Иисусом разбойников, ни о словах Спасителя, упоминаемых другими евангелистами. Судя по свидетельству Иоанна, Иисус произнёс на кресте лишь два слова: «Жажду!» (ст. 28) и «Кончено!» (ст. 30). А ещё прежде двумя короткими фразами Он поручает друг другу Свою Мать и стоящего у креста ученика (вероятно, самого Иоанна) (ст. 26–27). Как видно, он выделяет в словах Спасителя лишь то, что касается его самого, и то, что кажется ему самым важным. По-видимому, в двух упомянутых им словах Иисуса евангелист видит смысл всего происходящего.

Вероятно, описанная Иоанном картина была не просто воспоминанием о происходивших у креста событиях, а плодом многолетних размышлений над ними. Для евангелиста, как видно, «Кончено!» означало не просто факт завершения Спасителем Его земной миссии, хотя, вероятно, стоя у креста, апостол должен был воспринимать Его слова именно так. Но впоследствии, пережив встречу с Воскресшим и получив откровение, описанное им в одноимённой Книге, Иоанн, по-видимому, понял, что Иисус говорил и о конце истории, о том конце времён, которого многие ждали и который очень немногие заметили. Иоанн не упоминает о знаках, описанных другими евангелистами, — о буре, превратившей день в ночь, о землетрясении, о разорванной завесе Храма. Для него всё уместилось в одном слове: «Кончено!», — произнесённом Иисусом в момент Своей крестной смерти.

Но было и ещё нечто, поразившее апостола. Иисус умирал на кресте как самый обычный человек. Тот, Кто во время Своего земного служения мог несколькими хлебами накормить тысячи, страдал от жажды — от самой обычной жажды, какую на Его месте испытал бы каждый, — и не мог ничего с этим поделать. Не мог не потому, что перестал быть Тем, Кем был рождён среди людей, а потому, что обычная человеческая смерть тоже была частью Его земного служения, такой же, как чудеса и явления Царства, невозможные в мире ни для кого, кроме Него.

Иоанн не упоминает об обращённых к Иисусу издевательских призывах сойти с креста, о которых свидетельствуют другие евангелисты. Быть может, он их и не слышал, ведь из всех апостолов лишь он находился так близко к распятому Учителю, и ему, вполне вероятно, было не до стоявшей в сравнительном отдалении толпы. Но он, несомненно, понял главное: всё происходящее стало возможным лишь по доброй воле Спасителя мира, Который согласился на всё ради тех, кого Он хотел спасти. Такова была цена спасения и цена Царства.

Как мы видим из сегодняшнего отрывка, на каждого, кто принадлежит к народу Божьему, накладываются определённые моральные обязательства, не считая множества обрядовых запретов, призванных сохранить неокрепшую веру от влияния иноплеменников. Обычно считается, что в этом плане христианам проще: засевай что хочешь чем хочешь, шей (или покупай) одежду из чего хочешь, ешь что хочешь (только смотри не оскоромься!) и т. д. Так-то оно так, но послабления касаются только древних обрядовых заповедей и бытовых запретов. А когда вспоминаешь, что брата надо не только не обкрадывать, но ещё и любить, как самого себя, а на жену ближнего даже и посмотреть-то толком с вожделением нельзя, тут уж пора задуматься: если уж решил начать новую жизнь, новые отношения с Богом, любить всем сердцем и хранить это сердце в чистоте, — то уж изволь быть благонадёжен и не возвращаться назад.