Мысли вслух на  19 Августа 2026

В Библии есть много примеров такой «оглядки назад»: жена Лота, Израиль во время Исхода... Мы ищем идеалы в прошлом, не осознавая, что Царство Божие — всегда здесь и впереди. Здесь стоит вспомнить мысль современного автора Ричарда Рора:

«Благая весть всегда указывает в будущее, на некое новое место, в землю обетованную. Она никогда не обращена назад. Но ирония христианской истории состоит в нашей привычке обращаться назад и говорить: «Вот раньше были чудеса. Это раньше Бог был Богом, это тогда жили великие пророки. Это в Средние века были великие святые...» По этой иронии, Слово Божье из освобождающей силы превратилось в силу охранительную. Из-за того, что мы не прислушивались по-настоящему к Слову Божьему, мы стали заниматься религиозной гимнастикой и потеряли соприкосновение с силой Божьего Слова».

По сложившейся традиции на двунадесятые праздники, приведём богослужебные размышления отцов-гимнографов, посвящённые празднику и его евангельскому чтению (первые две стихиры принадлежат преп. Косме Маюмскому (ум. ок. 731), авторы третьей стихиры и кондака достоверно неизвестны):

Прежде Креста Твоего, Господи, гора уподобилась небу и облако простёрлось как сень, когда Ты преображался и Отец свидетельствовал о Тебе; там были Пётр с Иаковом и Иоанном, которым предстояло быть с Тобою и во время предания Твоего, чтобы [они], видев чудеса Твои, не устрашились страданий Твоих, поклониться которым нас в мире сподоби, великой ради Твоей милости.

Прежде Креста Твоего, Господи, Ты взял учеников на гору высокую и преобразился пред ними, сиянием силы озаряя их, чтобы и человеколюбием и властью явить свет воскресения, которого и нас, Боже, в мире сподоби, Милостивый и Человеколюбец.

Прежде солнца воссиявший свет — Христос, на земле телесно жительствуя и прежде Креста весь страшный замысел совершив боголепно, ныне на Фаворской горе тайно Троицы образ являя, трёх верховных учеников, Петра, Иакова и Иоанна, одних на неё возвёл, и, немного скрыв облик плоти, преобразился пред ними, являя благолепие изначального величия, и то не всесовершенно: удостоверяя их, но и щадя, чтобы видя это они не лишились жизни, но сколько могли вместить и видеть телесными очами; и пророков верховных Моисея и Илию привёл, достоверно свидетельствующих о Его Божестве, и что Он есть истинное сияние Отца, владычествующий над живыми и мёртвыми. Тьма и облако осенили их, и голос Отца свыше из облака свидетельствовал, говоря: Сей есть Тот, Кого Я нетленно из чрева прежде денницы родил, Сын возлюбленный Мой, Кого Я послал спасти во Отца и Сына и Духа Святаго крещаемых, и верно исповедающих нераздельную единую власть Божества, Его слушайте. Ты Сам, Человеколюбче, Христе Боже, и нас озари светом неприступной Твоей славы, и сделай достойными наследниками бесконечного Царствия Твоего, Преблагий.

На горе преобразился Ты, Христе Боже, и ученики Твои, насколько вмещали, славу Твою видели, чтобы, когда увидят Тебя распинаемым, уразумели добровольность страдания и миру проповедали, что Ты — воистину Отчее сияние.

Сегодняшнее чтение почти полностью посвящено притчам о Царстве. Начинается оно рассказом об исцелении в субботу (ст. 1–6), явлением Царства, которое, как уже не раз бывало, вызывает недоумение религиозных людей, видящих в исцелении лишь работу, деятельность, нарушающую покой субботы, — а далее следуют две притчи о нём, перемежаемые наставлениями Спасителя.

Одна из них, на первый взгляд, всего лишь учит нас скромности (ст. 7–11). Но речь идёт не просто о том, что ищущие Царства не должны стремиться к первенству. Конечно, стремление занять первое место само по себе может отвлечь нас от главной задачи. Однако дело не только в ненужном соперничестве, которое для Царства совершенно неактуально — ведь принцип распределения мест в нашем, ещё не преображённом, мире кардинально отличается от принятого там; дело в самой его природе: здесь каждый велик не своим величием, а величием Царства, которое в человеке тем заметнее, чем меньше он думает о своём статусе.

С этим связан и смысл второй притчи (ст. 12–14). Конечно, бескорыстие важно и само по себе: тот, кто выбирает круг общения, исходя исключительно из соображений выгоды, очевидно, не готов войти в Царство. Но не менее важно и другое: общение, как и отношение, не должно быть обусловлено ничем внешним, и только тогда оно сможет стать частью Царства. Отношение самоценно, и именно его самоценность должна быть на первом плане. Когда дело касается отношений с Богом, с этим обычно не спорят; когда же речь заходит об отношениях с людьми, прагматизм нередко берёт верх. Иисус между тем предупреждает, что такого быть не должно, что отношения с ближним так же важны, как отношения с Богом, и строиться они должны на тех же основаниях.

Но к таким отношениям, к отношениям Царства, надо быть готовым, и этой теме посвящена третья притча Иисуса, притча о брачном пире (ст. 15–24). Здесь тема свободы от прагматизма, от увлечённости земными делами и заботами становится центральной. Очевидно, званым мешают прийти на пир дела, безусловно, важные и, с точки зрения нашего мира, вполне заслуживающие внимания. Но для ищущих Царства не должно быть дел более важных, чем призыв Того, Кто принёс его в мир. Казалось бы, речь идёт о том, что не отвлекает человека надолго: каждый из приглашённых мог бы успеть на пир, им пришлось бы лишь несколько задержаться. Но в том-то и дело, что путь в Царство не терпит задержек и отлагательств, идти надо тогда, когда позвали, и вся жизнь должна быть подчинена этой готовности. Можно было всю жизнь ожидать Царства и всю жизнь готовиться, но неготовность сделать решительный шаг в нужный момент легко может свести на нет все ожидания и всю предшествующую подготовку.

Жить так очень непросто, и Иисус не случайно призывает Своих слушателей всё обдумать и решить, готовы ли они к этому (ст. 28–33). Но для тех, кто готов, вознаграждением становится Царство — во всей его полноте.

В каком смысле призывает нас Иисус быть «как дети»? Чем так отличается детское восприятие мира от нашего? Намёк на ответ можно найти в притче о мытаре и фарисее. Казалось бы, фарисей говорит о себе сущую правду. Вряд ли он лицемерил, когда благодарил Бога за то, что не таков, как стоявший рядом мытарь. Ни один фарисей никогда не позволил бы себе совершить осознанный грех. Исключения, конечно, бывали, но в целом фарисеи, как люди глубоко и искренне религиозные, действительно старались избегать всякого греха.

А стать мытарем, сборщиком налогов, сотрудничать с римской властью — в глазах фарисеев было очевидным грехом. И сам мытарь, надо заметить, вовсе в этом не сомневается: он лишь просит у Бога прощения за совершённые им грехи, даже не пытаясь оправдываться. Он не хуже стоящего рядом фарисея понимает, что кроме грехов ему нечего предъявить Богу. Фарисей в другом положении: ему есть что сказать Богу и есть за что Его благодарить. В самом деле: какой религиозный человек не благодарит Бога за ту жизнь, которую Он ему подарил? По крайней мере до тех пор, пока жизнь эта идёт более-менее размеренно и без особых кризисов или духовных срывов.

Проблема тут не в том, кто с чем пришёл к Богу. Проблема в том, на кого смотрит фарисей и на кого — мытарь. Фарисей смотрит на себя. Он перечисляет свои заслуги перед Богом — и любуется собой. Он как бы говорит Богу: посмотри, каким хорошим я у Тебя получился! Спасибо Тебе, Господи, за то, что я вышел у Тебя таким хорошим. И даже в такой благодарности не было бы ничего плохого, если бы не одно «но»: общаться с Богом фарисею некогда. Он занят самопрезентацией. Он представляет себя своему Богу.

А Бог хочет простого, обычного общения. Он и так знает каждого, Он знает, что религиозная жизнь фарисею удалась. Ему важно, чтобы так же удалась ему и духовная жизнь. А для этого человеку надо смотреть не на себя, а на Бога. Даже если он человек очень религиозный — и, может быть, в первую очередь как раз тому, кто очень религиозен. Жить духовной жизнью можно, лишь глядя на Бога неотрывно. Как мытарь. Он кается в грехах — и не отрывает взгляда от Бога. Это главное. Бог сделает остальное. Непреодолимых грехов для Него нет. И вот тут детям проще, чем взрослым.

До известного возраста они обычно почти не обращают внимания на себя. На то, как выглядят в глазах окружающих. Они не сосредоточены на себе. Даже если ребёнок — ярко выраженный интроверт, смотрит он не на себя. Он просто живёт в своём внутреннем мире — и смотрит на этот самый внутренний мир, а не на себя. Вот эта отвлечённость от себя и есть важнейшее условие полноценной духовной жизни. Иначе смотреть на Бога неотрывно не получится — а такой взгляд есть необходимое условие спасения. Необходимое и, в общем-то, достаточное: ведь для Божьей любви ничего невозможного нет.

Бесполезность Иерусалима, отвернувшегося от своего призвания, приравнивается к бесполезности виноградной лозы, непригодной ни на постройки ввиду своей хрупкости, ни на плетение циновок, ни на корм скоту. Она годится только на то, чтобы бросить её в огонь, да только и в огне лоза быстро прогорит и не даст жара, сравнимого с жаром от других видов топлива.

Но если так, то почему именно с виноградной лозой Иисус, прощаясь с учениками, сравнит Себя? Не проявилось ли и в этом сравнении Его умаление? Или, может быть, уподобляя Себя «никчёмной и ни для чего не пригодной» лозе, Он хотел дать нам понять, что в Его глазах всё то, что люди привыкли отвергать, и тем более те, на кого общество привыкло смотреть свысока за их неприглядность, тоже имеют ускользающую от людского восприятия ценность?

Заключительная глава Книги Второзакония рассказывает о смерти Моисея. О смерти вождя, который увидел издали ту землю, в которую шёл сам и вёл свой народ, но в которую ему войти не пришлось. Странно? На первый взгляд да. С другой же стороны — это ведь не Моисей ведёт свой народ в обещанную Богом землю, а Бог ведёт туда и народ, и самого Моисея. Вот только почему же тогда и пророку нельзя было войти туда, куда вошли все остальные?

Да, по пути было много разного — и даже Моисей, Божий человек, порой делал что-то, на что Бог смотрит неодобрительно. Если, однако, сравнить в этом отношении Моисея и всех остальных, то уж этим-то остальным на Божьей земле точно было делать нечего — он ведь оставался человеком Божьим, а о большей части тех, кто составлял Божий народ, этого было сказать нельзя. Уж если Моисей не заслуживал того, чтобы ступить на землю, которую Бог предназначил Своему народу, то кто заслуживал?

Между тем на деле всё оказывается не так просто. Земля ведь — не просто награда за правильное поведение или за духовные качества. Пребывание на ней — само по себе духовный процесс. Оно требует вполне определённого состояния, которое соответствовало бы качеству земли, какой её задумал Бог. Бог ведь ведёт народ не просто туда, где Он хочет его поселить — Он ведёт его к месту встречи с Собой. Ведёт, чтобы там началась для народа новая жизнь, жизнь в Божьем присутствии, чтобы работать со Своим народом, делая его тем народом-общиной, каким Он его задумал с самого начала.

Тут не может быть единой, универсальной мерки. Всё зависит от возможностей человека, от его духовного потенциала. Собственно, путь за Богом и предполагает раскрытие возможностей, данных Богом идущему за Ним человеку — это ведь процесс богочеловеческий, и полнота жизни с Богом у каждого своя, как и путь к ней. Поэтому-то с Моисея спрос был куда больше, чем с любого другого в народе.

Дело тут не в наказании, дело в том, где именно Моисею надо было обрести ту полноту земного существования, которая должна была завершить собой его земной путь — так же, как в нормальном случае и должен завершаться земной путь всякого человека. Бог решил завершить путь Моисея на пороге той земли, которую обещал Своему народу, — это было Его решение, в целесообразности которого едва ли стоит сомневаться, как не сомневался в нём и сам Моисей.