Традиционное яхвистское, а позже и иудейское представление о грехе и его последствиях было достаточно жёстким, даже суровым. Очиститься можно было лишь от греха, совершённого ненамеренно — по слабости, например, по незнанию или по неосторожности. Очищение было не тождественно покаянию. Покаяние предполагало осознание человеком греха как такового, т.е. как именно греха, обращение к Богу и раскаяние, внутренний отказ от содеянного. Предполагалось, что Бог во всяком случае прощает искренне кающегося — но прощение ещё не означало очищения. Очищение предполагало возможность избавиться от последствий совершённого греха, которые, если очищения не происходило, продолжали довлеть над человеком, препятствуя нормальному богообщению и лишая человека перспективы вхождения в Царство Мессии или, как его ещё называли в те времена, в Царство будущего века.
Такая жёсткость не была, разумеется, следствием какой-то особой мстительности или формализма верующих, она лишь отражала реалии падшего мира с их всевластием зла и греха. Однажды отдав себя добровольно во власть греха, человек оказывался впоследствии бессилен перед ним, он уже не мог вырваться из-под этой власти. Мытари же, т.е. сборщики податей, работавшие на римскую администрацию, считались именно добровольными грешниками — их ведь никто не заставлял заниматься тем, чем они занимались, и они с самого начала знали, на что идут. Знали они и то, что назад для них дороги не будет — ведь очиститься от последствий сознательно совершаемого греха невозможно.
Можно себе представить, что должны были чувствовать эти люди, узнав, что и у них тоже есть возможность снова стать частью народа Божия, очиститься, получить шанс начать всё с чистого листа. Немало из них, вероятно, впоследствии раскаивались и жалели о сделанном когда-то выборе, но деваться им было некуда — а тут вдруг появляется Тот, Кто обещает возможность невозможного прежде. Неудивительно, что мытари и прочие такого же рода люди, когда-то сознательно грешившие, а теперь раскаявшиеся, идут за Иисусом — Он ведь их единственная надежда.
Для благочестивых же фарисеев, гордящихся своей религиозной чистотой, такой поворот дела — повод скорее для раздражения, чем для радости: какой теперь смысл имеют все их усилия, направленные на сохранение себя в чистоте, если у тех, кто ничего такого не делал, появляются те же возможности, что и у них? Первая реакция религиозного сознания на эту ситуацию: зря старались, все усилия оказались напрасны.
Иисус же говорит прямо: Он пришёл, чтобы призвать к покаянию тех, кому прежде оно было закрыто, настоящих грешников, а не формальных праведников — Ему ведь важно спасти каждого, кого можно спасти, а не тешить религиозное самолюбие тех, кто гордится своей мнимой праведностью.
