Для христиан факт Воскресения Иисуса из мёртвых всегда служил доказательством Его мессианства, однако апостолы смотрят на это не столь прямолинейно: для них очевидно, что Воскресение Спасителя — не только проявление силы Божьей, но ещё и кульминация тех духовных процессов, которые начались задолго до прихода в мир Спасителя. Если бы было иначе, оно не имело бы для христиан того значения, которое имеет, ведь, в конце концов, Бог может воскресить кого угодно, если на то будет Его воля; в конце времён наступит день, когда воскреснут все, кто когда-нибудь жил на земле.
Явление силы Божьей — всегда знак, но знаки имеют смысл лишь в контексте тех событий, с которыми связаны, поэтому Воскресение Спасителя имеет смысл лишь в контексте всей истории народа Божия и — говоря шире — всей истории Откровения, которая начинается с сотворения мира: ведь Бог открылся миру с самого начала его существования. И хотя так далеко Пётр в своей проповеди не заходит, но вот Давида он вспоминает - именно потому, что с Давидом оказались связаны обещания, выходящие за рамки земной истории. Пётр видит во всём происходящем исполнение обещаний, данных Давиду. Он понимает: обещанное Давиду царство, которое не прекратится и не исчезнет - это не земное, а то самое, которое принёс в мир Иисус, Царство с большой буквы.
Приход Мессии — и разрыв земной истории, и её кульминация одновременно. Дело ведь не в одном только явлении силы Божьей в момент Воскресения, дело ещё и в том, что сила Божья, сила Царства теперь вошла в мир - и в том, что прежняя история, история падшего мира, на этом завершилась. Началась другая история, история Царства. И началом этой истории стала Пятидесятница, а её истоком — Воскресение. Будь Воскресение чем-то абсолютно неотмирным, оно осталось бы единичным фактом земной истории; для нас сегодня оно было бы величайшим чудом, оставшимся далеко в прошлом. Но оно стало истоком того Царства, история которого продолжается сегодня, и к этой истории мы как христиане имеем прямое и непосредственное отношение.
