Новость дня на 27 Февраля 2024

В духовной жизни нередко разум занимает не самое почётное место. Мы следим за тем, чтобы поступать хорошо, следовать заповедям, не причинять зла ни ближним, ни самому себе – и это замечательно, ведь именно об этом говорит притча о Суде ( 25:31-46).

Мы внимательны к сердечным движениям, чувствам: стремимся сострадать, сорадоваться, любить Бога и ближнего. Чаще всего мы обращаемся к своему разуму, когда читаем Писание: тут тоже, конечно, важно сверять свою жизнь со Словом Божиим, важно слушать и слышать его, как слушала Мария у яслей, «сохраняя все слова сии, слагая в сердце своём» ( 2:19), но не менее важно всё же и стремиться понять, вчитываться в смысл.

И мы действительно это делаем. Но часто ли мы обращаем внимание на то, как именно мы думаем? Считаем ли это важным? Да, конечно, за каждой службой мы провозглашаем свою веру, перечисляем догматы, на которых она строится. Но часто ли мы в этот момент вдумываемся в каждое слово, стремясь понять, почему отцы того или иного Вселенского собора утвердили именно эти слова как фундамент нашей Церкви?

Бывает, что мы говорим: всё это можно предоставить богословам, а я верю, как велит мне сердце, ведь основа веры – молитва, Встреча с Богом, чтение Слова Божьего. Конечно, всё это так. Но из беседы Иисуса с книжником хорошо видно, что наш Господь ценит разум не меньше, чем чувства, волю, направленную на добро, или поступки, совершаемые из любви.

Книжник говорит Ему: «Истину сказал Ты». Истина – это о разуме, о том, как мы думаем, с чем мы соглашаемся. Эти слова уже приближают книжника к Богу, ведь у них с Богом – одна, общая истина. Книжник произносит слова, утверждающие его веру. Мы ничего не знаем о его поступках, о том, как он молился или насколько искренне беседовал с Богом. Мы даже не знаем о том, насколько он был внимателен, изучая Писание, хотя сама его принадлежность к книжникам свидетельствует о том, что он уделял толкованию много времени. Мы точно знаем только одно: он понимал суть Писания так же, как Иисус, и разумом соглашался с Его словами. И Иисус, «видя, что он разумно отвечал, сказал ему: недалеко ты от Царствия Божия». Выходит, не только молитва, не только добрые поступки, но и точность мысли приближают нас к Царству.

Иисус не ломает привычный мир, но Он радикально меняет его изнутри, наполняя устоявшиеся представления верным пониманием. Из множества заповедей, таких знакомых, Он выделяет две, и смысл отношения человека к Богу и к миру сразу чётко вырисовывается. Правда, книжника интересует всего лишь одна заповедь, ведь по-человечески самым главным может быть что-то одно. Однако Христос неожиданно ставит рядом две заповеди.

То, что первой названа заповедь о любви к Богу, закономерно и не могло быть иначе. Но то, что рядом с ней поставлена заповедь о любви к человеку, и что ни одна другая заповедь с этими двумя не может сравниться, явилось прорывом в постижение высшей Реальности. Высокое достоинство человека, его обожение — то, чего нет во внебиблейских религиях и во имя чего Бог стал человеком. Понимание этого — один из тех золотых талантов, данных нам Спасителем, которые надо бы не зарывать в землю, а почаще пускать в дело.

Книжник, понимающий это (очень современная фигура, кстати), недалёк от Царствия Божия. Находящийся недалеко ещё не находится внутри, ему ещё предстоит сделать шаг ко Христу, а его так трудно бывает сделать. Таким, как этот книжник, часто бывает трудно решиться на такой шаг, но им, приблизившимся, и легче было бы войти.

Сегодняшний отрывок посвящён, как мы вскоре увидим, теме Традиции и тому, как по-разному могут ею воспользоваться разные люди в зависимости от своих намерений. Отрывок этот состоит из трёх диалогов, которые Спаситель ведёт с разными собеседниками.

Первый из них (ст.13–17) носит очевидно провокационный характер. Вопрос о допустимости уплаты налогов римским властям, под управлением которых находилась тогда Палестина, ставился обычно представителями наиболее радикальной части Синагоги того времени, которых в Евангелии называют «зелотами» (то есть «ревнителями»). Эти люди придерживались взглядов на Царство Божие, не очень отличавшихся от тех, которые были общепринятыми во времена Иисуса Навина и Судей. Царство Божие и власть римлян в Палестине были для них вещами несовместимыми, вооружённую борьбу с римской властью они считали религиозной обязанностью каждого верующего еврея, а уплату налогов римской власти — нарушением Закона. Ко всему сказанному остаётся лишь добавить, что всех, кто смотрел на вещи менее радикально, хотя бы даже то были их единоверцы, зелоты считали отступниками и врагами веры, заслуживающими смерти. Вопрос о налогах, заданный Иисусу публично, в толпе, где наверняка присутствовали и зелоты, и тайные агенты римской власти, ставил Отвечающего в заведомо проигрышное положение: ответить «да» означало навлечь на себя гнев зелотов, ответить «нет» было равносильно государственному преступлению в глазах римлян, ведь по римским законам публичные призывы к отказу от уплаты налогов законной власти приравнивались к мятежу.

Второй вопрос (ст.18–27) более всего напоминает задачу из учебника теологии или один из традиционных для своего времени так называемых «трудных вопросов», которые противники веры в воскресение использовали против верующих. Конечно, на этот вопрос, как и на все подобные вопросы во все времена, существовал ответ (а возможно, и не один), хорошо известный каждому, получившему соответствующее образование. Но об Иисусе как раз и было известно, что Он не учился богословию, и задающим вопрос было тем более интересно, что же ответит этот, как им казалось, невежда из Галилеи.

Третий же диалог (ст.28–34) был вызван уже, очевидно, не желанием подловить Учителя на слове, а на самом деле понять, что Он думает о Законе. По-видимому, спрашивающий понимал, что этот удивительный Человек действительно должен понимать в Законе что-то важное и главное, и захотел узнать, что это такое. А Иисус в ответ отсылает его к тем традиционным ответам, которые были прекрасно известны самому спрашивающему. Интересно, что в этом ответе лишь первая часть, говорящая о любви к Богу, имеет прямое соответствие в тексте Закона (Втор 6:4–5). Вторая часть заповеди представляет собой формулу раввинистического предания, которая в евангельские времена была уже общепринятой. И Иисус в данном случае подтверждает Традицию Своим авторитетом.

Ни в первом, ни во втором диалоге Он этого не делает. Конечно, и в этих случаях спрашивающие апеллируют к Традиции, но здесь речь, очевидно, приходится вести скорее о злоупотреблении Традицией, чем об опоре на неё. И неудивительно: ведь подлинная Традиция всегда отражает опыт реального, живого богообщения, сохранившийся в памяти общины. А если целью оказывается не богообщение, а что-то другое, например, желание поймать противника на слове или самоутвердиться за счёт собеседника, дух Традиции исчезает, и остаётся лишь её пустая, мёртвая форма, не дающая ничего, кроме опоры для такой же пустой, мёртвой религиозности и человеческой гордыни.