Новость дня на 21 Марта 2026

«Днесь Вифаниа предвозвещает Воскресение Христа Жизнодавца, востанием Лазаревым ликовствующи…» Часто говорят, что, де мол, есть эта «художественность» в Евангелии: и герои-резонёры вроде Иоанна Крестителя, и события-двойники вроде воскрешения Лазаря, — призванные оттенить главное событие, иными словами, всё по законам художественных текстов. Но это глубоко неверно. Увидеть это до конца можно лишь очами сердца, но всё же попробуем замечать какие-то очень конкретные детали. Христос воскрес на третий день. А Лазаря Господь воскресил на четвёртый.

Почему говорится о четвёртом дне? Оказывается, есть вполне реально обусловленная культурой причина. Обратимся к книге Давида Стерна «Комментарий к еврейскому Новому Завету», с.269: «Прежде чем медицина научилась отличать коматозное состояние от смерти, людей по ошибке иногда хоронили живыми. Еврейские обряды погребения пытались исключить всякую возможность такой ужасной ошибки. По словам пост-талмудического трактата, составленного в восьмом веке (по еврейскому календарю – наше прим.), «мы выходим на кладбище, проверяя мёртвых в течение трёх дней, и не боимся, что нас заподозрят в хождении путями Амореев (т.е. в суеверных обрядах). Однажды похороненного человека проверили и обнаружили, что он жив; он прожил ещё 25 лет, а затем умер. Ещё один такой человек жил, и у него родилось пять детей, прежде чем он умер» (Смахот 8:1)».

И то, что прошло четыре дня, означает очень простую вещь: время положенной по обряду проверки уже истекло. Лазарь действительно был мёртв. Мог ли Господь оказаться в Вифании прежде этого срока или не мог, нарочно Он выжидал или нет – вопрос не нашего ума. Было так. Здесь нет и доли художественности, символичности чисел, их совпадений, кратности и так далее, что всегда бывает в «мистагогической» литературе, а только живая ткань жизни.

Смерть многое ставит на свои места. Ее нельзя обмануть, от нее нельзя отшутиться, перед ней все равны, от нее никому не уйти. Поэтому неудивительно, что самые серьезные и важные вещи человек сравнивает по силе со смертью — это достойное сравнение: «Крепка, как смерть, любовь» ( 8:6). Религиозная вера, как самое серьезное содержание жизни многих людей, не раз сопоставлялась со смертью — тысячи мучеников предпочли умереть, но не отречься от своей веры.

Значит, смерть — это некий рубеж, на котором происходит последнее испытание веры. Это не обязательно собственная смерть — сестры Лазаря встали перед этим испытанием так же, как и он сам. Они сохранили веру, но — не до конца. Воскресение мертвых будет, но не теперь, считает Марфа.

Поэтому для нее звучат странные слова: «Я — воскресение и жизнь. Верующий в Меня, если и умрет, оживет». И происходит победа над смертью, еще до окончательного торжества Пасхи, и до того, как мы сами сможем на опыте убедиться, что любовь — сильнее смерти.

Сегодняшнее чтение даёт нам ещё одно свидетельство торжества того Царства, которое принёс в мир Иисус. Во все времена и у всех без исключения народов торжество смерти над жизнью воспринималось как нечто несправедливое и недолжное. Все попытки посмотреть на смерть с позиций стоика или натурфилософа, относящегося к ней с философским спокойствием и принимающего её как нечто закономерное и неизбежное, а потому нормальное, были, как правило, безуспешными: в момент встречи со смертью лицом к лицу она всё равно вызывала к себе лишь ужас и отвращение. Нередко, конечно, к этим чувствам примешивались и другие, связанные с причинами и обстоятельствами смерти, но они уже к смерти как таковой отношения не имели: их источником были именно упомянутые причины и обстоятельства, а не смерть как таковая.

Библия объясняет такое отношение к смерти: смерть вошла в мир вследствие грехопадения, она — часть мирового зла, которое неизбежно должно будет исчезнуть после того, как мир, преображённый силой Божией, станет частью Царства. И Иисус, прослезившись при виде скорбящих людей (ст. 32 – 36), подтверждает, что смерть не мнимая, а подлинная трагедия человеческой жизни.

Это, разумеется, не конец, впереди — воскресение, Суд и Царство, в евангельские времена среди верующих евреев о воскресении знал каждый (ст. 23 – 24). Но смерть всё равно оставалась состоянием, для человека противоестественным, она противоречила замыслу Божию о человеке и его предназначении. И потому Царство оказывается несовместимо со смертью.

Иисус не случайно говорит о Себе, что Он и есть воскресение (ст. 25 – 26): ведь Он несёт полноту Царства в Себе, и смерть отступает перед Царством. Конечно, возвращение к прежней, ещё не преображённой силой Божией жизни в прежнем, ещё не ставшем частью Царства мире едва ли можно считать завершением пути. Это ещё не то воскресение, которого ожидали верующие евреи. Но смерть и Царство несовместимы, и потому даже тот, кто ещё не преобразился до конца, в Царстве обретает ту полноту жизни, которая ему доступна.

Никто не может вместить в себя больше жизни, чем он в состоянии вместить, но, соприкоснувшись с полнотой жизни Божией, каждый обретает ту меру жизни, которая ему доступна. Лазарь ещё не дошёл до полного преображения, но жить той жизнью, которой живёт в нашем, ещё не до конца преображённом мире всякий здоровый человек, он был вполне в состоянии. И он получает эту возможную для себя полноту, выходя на свет Божий из гробницы, в которой был погребён (ст. 38 – 44). И тогда каждый смог наглядно убедиться, что Царство действительно вошло в мир, а вместе с ним в мир вошло и воскресение, о котором до сих пор думали, что оно было ещё впереди.

Казалось бы, столь наглядная демонстрация должна была растопить и обратить все сердца, но ничего подобного, как видно, не произошло. Одни действительно обратились (ст. 45 – 46), другие же ещё больше укрепились в своём неприятии Христа и Царства. Но свидетельства были слишком наглядны, и отвергающим Царство не оставалось ничего другого, как в своём последовательном отвержении прийти к мысли о необходимости избавиться от Того, Кто принёс Царство в мир (ст. 47 – 53). Так неприятие Царства ведёт на крест посланного Богом Спасителя мира.