Мысли вслух на22 Октября 2022

Проповедь Павла в афинском ареопаге — одно событий, читая о котором не чувствуется двухтысячелетней дистанции. Не только потому, что многие основы нашей цивилизации лежат в Афинах, но и потому, что, глядя на афинян времён Павла, нетрудно увидеть и многих наших скептичных современников, любящих обсуждать сенсационные новости.

Показательно, что афиняне, способные выслушать любую точку зрения, слушали Павла, пока он излагал основные понятия о Боге, приемлемые для последователей различных учений, но прервали его, как только Павел приступил к рассказу о Воскресении. То, что важно для Павла, не воспринимается его слушателями, и вряд ли только потому, что его слова не соответствуют представлениям собравшихся в ареопаге. Возможно, они почувствовали, что услышанное ими не словесные упражнения, а весть, требующая изменения жизни...

Можно ли первую попытку проповеди в Афинах назвать неудачной? Думается, что нельзя, и не только потому, что всё-таки нашлось некоторое число людей, заинтересовавшихся словами Павла, и среди них был даже один из членов ареопага Дионисий. В тот день Павел посеял зёрна, которым предстояло прорастать, и мы знаем, что они проросли и принесли на греческой земле богатый урожай.

Вопрос, заданный фарисеями Иисусу и Его ученикам, многие расценивают, как проявление своего рода духовного чистоплюйства со стороны спрашивающих, которым зазорно сидеть за одним столом с грешниками. При этом предполагается, что себя они грешными не считали, будучи уверены в собственной непогрешимости. Между тем, ситуация в данном случае оказывается несколько сложнее, чем может показаться на первый взгляд.

В самом деле, мытарей, например, собиравших налоги в пользу римской власти, многие действительно считали коллаборационистами и предателями, особенно когда речь шла о представителях таких крайних движений, как, к примеру, упоминающиеся в Евангелии «ревнители» (зелоты). Но речь тут идёт не только о религиозно-политических пристрастиях. Речь о том понимании греха, которое было свойственно (и не безосновательно) дохристианской эпохе. Разумеется, никто из фарисеев не считал себя безгрешным, ни Тора, ни иудейская традиция такого взгляда на человека не разделяла, даже если речь шла о человеке глубоко религиозном и строго придерживавшемся всех норм и правил ритуальной чистоты.

Более того: Тора описывает специальные очистительные ритуалы (омовения и жертвоприношения), к которым прибегали тогда, когда нужно было очиститься от последствий совершённого греха. И, разумеется, для такого очищения требовалось раскаяние, обычно публичное, поскольку свой грех совершающий очистительное жертвоприношение должен был назвать публично.

Но очиститься можно было лишь от греха, совершённого невольно, по слабости или по неведению. От греха же, совершённого сознательно и добровольно, избавиться окончательно было невозможно. Конечно, Бог мог простить человеку и такой грех, если согрешивший глубоко и искренне раскаивался, но избавиться от последствий добровольно и сознательно совершённого греха было, с точки зрения традиционных представлений, невозможно.

Потому-то и было невозможно очищение, к примеру, для мытарей, которые занимались тем, чем занимались, именно сознательно и добровольно: ведь к этому их никто не принуждал. И дело тут не в какой-то особой жёсткости Торы или иудаизма, а в объективных законах падшего мира, где избавиться от зла и последствий совершённого человеком греха было до прихода Христа практически невозможно. И только Его явление в мир кардинально меняет ситуацию. Он приходит, чтобы освободить от власти греха каждого, кто хочет от неё освободиться, независимо от того, как человек под эту власть попал. Приходит, чтобы призвать «не праведников, а грешников к обращению».

При первом взгляде на этот текст становится страшно. Разве кто-то из нас может сказать о себе, что он Апостол, пророк, Евангелист, пастырь или учитель? На самом деле слово «Апостол» в переводе с греческого значит «посланник», а каждый из нас, если он слушает Бога, может быть Его посланником среди других людей. Пророк — это не обязательно тот, кто знает будущее. В Ветхом Завете некоторые пророки говорили о прошлом или о настоящем, но они по-другому видели и слышали, так как на первом месте для них было слушание Бога. И в этом мы можем подражать ветхозаветным пророкам и тоже быть пророками. Если мы слышим Слово Божие и можем передать его другим, словами, или самой нашей жизнью — мы пророчествуем. Евангелисты — это не только те, кто написали четыре Евангелия. Это все те, кто несет миру благую весть о спасении, о Царствии Божием, о Вечной жизни, о радости. Каждый из нас, если он способен поделится той Благой Вестью, которую Бог ему дает — становится Евангелистом.

Пастырь — это не только священник, епископ, какой-либо церковный начальник. Это любой человек, отвечающий за кого-то в вере. Если кто-то нам доверен, кто-то младший — для него мы уже пастыри и несем ответственность за него перед Лицом Господним. Учитель — это не только тот, кого специально готовили учить других вере, это каждый верующий, готовый поделится своей верой с человеком, стоящим на пороге Церкви.

Служение может быть любым, для «созидания Теда Христова» можно просто мыть посуду. Если мы понимаем, что делаем это будучи в Церкви, в единстве веры, и делая вверенное нам дело стремимся к познанию Сына Божия, Господь будет менять и растить нас; так как наша цель — стать такими, какими Бог задумал нас, сотворил нас — вырасти «в меру полного возраста Христова», подражать Ему, любить Его, быть как Он.

Сегодняшнее чтение посвящено описанию события, которое становится ещё одним, очень важным, свидетельством вхождения Царства в мир. Речь идёт об обращении ко Христу римского центуриона («сотника») по имени Корнилий. Он, как видно, принадлежал к числу прозелитов, которых в книгах Нового Завета называют иногда «боящимися Бога» (ст. 1 – 2). Он, судя по рассказу евангелиста, получил от Бога откровение о том, что для спасения ему совершенно необходимо встретиться с Петром, который скажет ему нечто принципиально важное (ст. 3 – 6). Речь, несомненно, с самого начала шла о том, что Корнилию необходимо услышать весть о Христе. Но ситуация была необычной в том отношении, что Корнилий и его семья должны были стать первыми христианами, не принадлежащими к еврейскому народу. До сих пор, как видно, все, принимавшие Христа, были евреями, и мессианство воспринималось в таком контексте как исключительно еврейский феномен, а Церковь — как часть Синагоги, открытая только евреям. По-видимому, даже Петру расширение границ Церкви и включение в эти границы язычников, пусть даже язычников, обратившихся к Богу Авраама и уже, по сути, переставших быть язычниками, казалось чем-то совершенно невероятным. Между тем, древние пророки не раз говорили о том, что в мессианское Царство путь будет открыт не только остатку из народа Божия, но и представителям других народов, которые в конце времён обратятся к Богу Израиля. Но в евангельскую эпоху все такие пророчества интерпретировались обычно в том смысле, что язычники прежде должны будут принять иудаизм во всей его полноте, очиститься, войти в Синагогу, и лишь после всего этого перед ними откроется возможность приобщиться к Царству вместе с народом Божиим. А Петру Бог открывает нечто совершенно иное: Он даёт понять Своему служителю, что для Царства, где очищено всё, прежние рамки и правила ритуальной чистоты перестают быть актуальными (ст. 10 – 16). Практический смысл видения становится ясен апостолу тогда, когда к нему приходят посланцы Корнилия с тем, чтобы сообщить о бывшем центуриону откровении (ст. 17 – 20). И тогда смысл видения становится апостолу ясен: он понимает, что пришло время исполнения древних пророчеств, время, когда язычники войдут в Церковь, но войдут не так, как говорила об этом раввинистическая традиция того времени (ст. 25 – 43). А доказательством истинности свидетельства Петра стало нисхождение Духа Божия на Корнилия и на всех его домашних (ст. 44 – 48). Конечно, такое расширение границ Церкви стало событием само по себе. Но оно, кроме того, стало практическим доказательством очень важной истины: возможность войти в Царство не связано с исповедуемой входящим религией и вообще не определяется его религиозностью. Важны лишь живые отношения с Богом (ст. 34 – 35). И если они есть, то путь в Царство открыт.

Ветхий Завет очень часто повторяет запрет на употребление крови в пишу. Он был впервые включен как основное условие завета Божия с Ноем, и затем подтверждается в Моисеевом законодательстве в читаемой нами главе. С одной стороны, он служил для ограждения людей от некоторых проявлений язычества и первобытной дикости. Именно поэтому, как всякое отступление от веры в Единого Бога, нарушение этого закона так жестоко каралось. Каждый преступивший изгонялся, что в условиях кочевой жизни в пустыне было равносильно смерти. Но гораздо важнее смысл, который открывается нам при чтении уже Нового Завета. Этот Запрет служит для нас приготовлением к нетленной пище– Плоти и Крови Христа.

День бедствия, о котором пророк говорит, как о наказании Божием, оказывается чем-то действительно страшным, если даже храбрейшие из храбрых в этот день «убегают нагишом», как последние трусы. Что же из названного Амосом могло так напугать жителей Иудеи или Израильского царства? Конечно, война или эпидемия страшны всегда и всем. Но во все времена находились люди, которые сохраняли мужество даже в критической ситуации, какой бы тяжёлой она ни была. Как видно, говоря о храбрецах, на глазах превращающихся в трусов, пророк имеет в виду не просто какие-то грозящие этим храбрецам страшные опасности. Однако ситуация станет понятнее, если вспомнить, что вопрос о мужестве и трусости — вопрос духовный, что мужество само по себе является духовным состоянием, следствием сделанного в конкретной ситуации вполне определённого выбора и решимости следовать этому выбору несмотря ни на что.

Конечно, если исходить из того, что обрушивающиеся на народ вследствие нарушения данной Богом заповеди бедствия и катастрофы суть именно посланные Богом наказания, ситуация всё равно останется понятной лишь отчасти: ведь и наказание мужественный человек в состоянии принимать стойко, тем более, если он понимает, что его заслужил. Но так ли это? И нужно ли Богу наказывать человека за грех и отступничество, так сказать, собственноручно? Ведь духовная жизнь — прежде всего отношения, отношения с Богом и с ближними. А что если человек отношения с Богом разрывает, нарушая данные Им заповеди?

Тогда, очевидно, на него обрушатся все последствия такого разрыва. И так же точно они могут обрушиться на народ, если отношения с Богом разорвёт весь народ, изменив однажды заключённому союзу-завету. Вот тут-то мужество действительно может покинуть даже самых отважных: ведь оно возможно лишь при нормальной духовной жизни, в случае полноценных отношений с Богом. А в ситуации, когда отношения с Богом разорваны или сведены к минимуму, ни о каком мужестве говорить не приходится. И тогда даже герои из героев вполне могут действительно, как последние трусы, убежать от опасности, которая в другом духовном состоянии вовсе не показалась бы им столь ужасной.