Мысли вслух на15 Января 2026

Быть хозяином своей жизни — это свобода. А настоящая свобода подразумевает и свободу вероисповедания. Бог попускает всем народам «ходить своими путями», один только Израиль под страхом смерти должен верить в Господа. Вроде бы, это явное попрание свободы, а значит, и любви. Но можно посмотреть на это и с другой стороны. За полторы тысячи лет до Христа Бог как бы говорит Своему народу: тот, кто утверждает свою волю и свои представления о жизни и религии, окажется вне настоящей, осмысленной жизни (или вообще вне жизни), а тот, кто посвящает жизнь (душу) Богу, узнает истину и любовь.

Суть христианской жизни Павел формулирует кратко и ёмко: если мы живём духом, то и ходить должны по духу (так буквально звучит соответствующий греческий текст). Что же он имеет в виду? Ответ зависит от того, что понимать под «духовной жизнью». Нередко даже христиане подразумевают под ней нечто более-менее иносказательное. Под «духом» понимают некие новые принципы жизни или изменившееся мировоззрение. При этом предполагается, что то или другое появляется у человека, когда он становится «духовным». А жизнь, соответствующую этим новым принципам или новому мировоззрению, называют «жизнью по духу».

Между тем тот дух — или, вернее, то дыхание, о котором говорит апостол — не имеет прямого отношения ни к каким принципам и ни к какому мировоззрению. Конечно, у человека, живущего этим дыханием, могут быть и свои принципы, и своё мировоззрение. И если только человек остаётся последовательным, то и то, и другое будет соответствовать той жизни, которой он живёт. Но первична всё-таки именно сама жизнь, а не принципы. Жизнь соответственно тому Божьему дыханию, которым пронизано Царство. О нём, собственно, об этом дыхании, Павел и говорит. Это не принципы, не правила, не мировоззрение или мироощущение. Это реальное переживание реального, живого Божьего присутствия. Переживание его в своей собственной жизни — внешней и внутренней. Вот оно-то, это присутствие, и делает человека христианином. Соприкосновение с ним делает жизнь духовной в собственном смысле.

Конечно, некая мера духовной жизни была открыта человеку и до прихода в мир Христа. Ведь то дыхание жизни, которое Бог вдувает в человека при сотворении, — тоже присутствие. Божье дыхание не может быть ничем иным. И если такое дыхание есть у каждого, это значит только одно: каждый человек, независимо от того, что он думает об этом дыхании и думает ли о нём вообще, живёт в присутствии Божьем. Не внешнем, а внутреннем. И уже от самого человека зависит, насколько это данное Богом дыхание определит его жизнь, насколько она будет духовной в собственном смысле слова. А вот дыхание Царства, вошедшее в мир со Христом, дано не каждому, а лишь тому, у кого со Христом установились реальные и живые отношения. Но это всё то же дыхание, только в большей, можно сказать - в абсолютной полноте. В такой, которая может сделать жизнь человека духовной тоже во всей полноте. Вплоть до полного преображения человеческой природы, делающего её неотъемлемой частью Царства.

Непривычно звучат эти слова: если хочешь, можешь очистить меня. Мы привыкли, что для всякого просящего на первом месте стоит его собственное желание. И, видя это прошение, мы понимаем, что отверженность этого человека породила в нем огромное, настоящее смирение. На самом деле это идеал просительной молитвы.

И когда думаешь об этом, то тем ужаснее видеть поведение этого человека по исцелении. Почему он не может выполнить простую просьбу хотя бы из благодарности?! Это трудно понять, каждый должен промучиться над этим текстом.

Но ведь не случайно Церковь выбирает для нас, что входит в евангельское чтение, обратим внимание на слова, с которых чтение начинается: а утром, встав весьма рано, вышел и удалился в пустынное место, и там молился. Эти слова сразу как-то смягчают душевную бурю, вызванную поведением бывшего прокаженного, и вспоминаешь иную просительную молитву: Твоя да будет воля. Не так сложно произнести самую лучшую в мире молитву, гораздо сложнее взойти потом на крест. Именно этого не происходит с прокаженным и с нами порой.

«Вы дайте им есть!» — эти слова Христа обращены не только к апостолам две тысячи лет назад, но и к каждому из его учеников в любую эпоху. Когда мы спрашиваем Его, как же Он собирается позаботиться о людях, которых Он сотворил, Он говорит нам именно эти слова. Конечно, нам не придется совершать чудеса вместо Него — Он умножит и хлеб, и рыбу.

Но для этого необходимо наше участие, наша готовность прийти на помощь нуждающемуся, утешить плачущего, поделиться любовью с тем, кому ее не хватает. Все недоуменные вопросы, обращенные к Богу, Он переадресовывает нам: «Вы дайте им есть, вы будьте Моим присутствием в этом мире, вы станьте проводниками Моей любви...»

Законодательство Книги Второзакония за отступничество предписывает одно наказание: смертную казнь. Отступничеством при этом считается как участие в языческих культах, так и проповедь любых других богов помимо Яхве, будь то проповедь обычная или пророческая. В существовании языческих пророков никто тогда не сомневался, но пойти за ними означало изменить Яхве и яхвизму. Почему же законодательство, которое находим мы в Книге Второзакония, оказывается столь жёстким к отступникам? Книга Исхода, к примеру, допускает в этом случае то, что называется еврейским словом «херем», которое означает буквально «запрет» или «табу». Тут речь могла идти или об изгнании, или об отлучении от общины, как и делалось обычно в последующие века, вплоть до сегодняшнего дня.

Жёсткость Книги Второзакония можно было бы объяснить конкретными историческими условиями — она была написана тогда, когда угроза язычества была очень велика. В эту эпоху власти Северного Царства, где и появился первый, ранний вариант Книги Второзакония, официально поддерживали двоеверие, а иногда и язычество как таковое, от которого, впрочем, двоеверие по сути было не так уж далеко. Сторонники чистого яхвизма подвергались гонениям, что способствовало лишь радикализации их взглядов. Было, однако, и ещё кое-что, уже не сводимое к одному историческому контексту книги. Оно было связано с осознанием абсолютной ценности отношений, связывающих человека с Богом.

Постепенно в яхвистской общине формировалось понимание того, что жизнь без богообщения ничего не стоит, что отношения с Богом важнее и ценнее жизни как таковой. Речь шла не о какой-то религиозной идее, а об опыте, наглядно подтверждавшем каждому, кто его пережил, что полноценная жизнь возможна именно и только в контексте богообщения, тех отношений человека с Богом, вне которых — если не мгновенная смерть, то медленное умирание, утрата силы и самой жизни. Отношения с Богом поэтому стали цениться выше жизни как таковой — они были её условием и её смыслом. Религиозность же, столь ярко выраженная в Книге Второзакония, распространила эти представления на весь народ как единое духовное целое — и если кто-то становился виновником нарушения единства, он должен был умереть: ведь его жизнь теряла смысл и значение для Бога и для людей. Измерение духовной жизни человека религиозной меркой было, конечно, данью истории, данью месту и времени, где и когда была написана книга — но система приоритетов, стоящая за этим законодательством, вполне соответствует Декалогу и Торе в целом.

Наступает момент, когда Авраам остаётся один, разделившись даже со своим племянником Лотом, с которым они довольно долго кочевали совместно. Вот тогда-то, когда это произошло, Бог и обращается к Аврааму, напоминая ему о данных ещё в Харране обещаниях, касающихся будущего земли, на которую Авраам пришёл, и судьбы его потомков, которые должны будут ею овладеть.

Почему не раньше? Почему не тогда, когда Авраама и Лот ещё ходили вместе? Ответом на вопрос может быть сделанный Лотом выбор места своего будущего пребывания. Авраам — это нетрудно заметить — сторонится больших городов; если он там и бывает, то лишь тогда, когда у него нет другого выхода — к примеру, когда надо пережить засушливые и потому неурожайные годы. Тогда деваться некуда, и Авраам ищет убежища в городах. Вообще же от городов он старается держаться подальше — в силу целого ряда причин, как политических, так и духовных. Жизнь в городе в чём-то проще — но и соблазнов там больше, там сравнительно легко ассимилироваться, но тогда Аврааму пришлось бы отказаться от того, чтобы идти за своим Богом — за Тем, Кто позвал его, Авраама, за Собой.

Авраам знал о своём Боге далеко не всё, но он знал достаточно, чтобы понимать: ему нужна и политическая, и духовная независимость, чтобы остаться верным своему Богу. Лот же смотрит на вещи иначе. Ему нравится земля около Содома, и он готов идти туда, где земля хороша, пусть даже люди там дурны. В этом его существенное отличие от Авраама — и потому Бог не открывает Лоту Своих планов. Бог молчит, пока Лот не определился со своим выбором, пока не пошёл туда, куда ведёт его собственное сердце, которому понравилась земля Содома. Когда же Лот уходит, Бог открывает Аврааму будущее его потомков — Авраам ведь тоже сделал свой выбор, оставшись там, куда Бог привёл его с самого начала и не пытаясь искать лучших, более комфортных для жизни мест. Бог не мешает каждому выбрать своё, но ведёт лишь того, кто выбирает Его путь, как выбрал этот путь Авраам.