Мысли вслух на19 Января 2026

Павел говорит, что всякая вера связана с Царством, с его жизнью, с перспективой участия в этой жизни. Иначе она бессмысленна. Чуть выше он называет веру «осуществлением ожидаемого и уверенностью в невидимом». Уверенностью не абстрактной, не теоретической, а опытной, когда невидимое открывается человеку в процессе богообщения как нечто совершенно реальное.

Но в таком случае становится очевидно, что речь идёт о разных пластах реальности, которая сама по себе многопланова. Если иметь в виду тот план, с которым обычно имеет дело падший человек, то здесь всё перечисленное автором как дела веры вполне бессмысленно. На этом уровне реальности целесообразнее действовать скорее образом, прямо противоположным тому, который избирали для себя люди веры. А действовать так, как действовали они, можно лишь на уровне Царства, которое, казалось бы, во времена не только Авраама, но и Моисея или Давида было ещё впереди.

При этом, говоря о Царстве, что оно было ещё впереди, что его время ещё не наступило, важно учитывать, что речь вновь идёт о реальности, открытой падшему человеку, а не о реальности Царства. Для Бога ведь мир остаётся Его Царством всегда, он был таким с самого начала, уже в первый день творения, когда свет Божьего присутствия пронизывал всё мироздание так, что тьме в нём места не было вовсе. Это потом, когда в мире появилась противостоящая Богу воля, которой Бог сохранил свободу и право противостоять Ему, творение раздвоилось, утратив цельность. И только в отделённой от Бога и от полноты Божьего мира части творения и существует мирок падшего человека, откуда Божий престол не виден и где Царство поэтому оказывается не настоящим, а неопределённым во времени и в пространстве будущим.

Но людям веры, когда они вверяли себя Богу, открывался тот большой Божий мир, который Царством оставался всегда. И они жили в этом Царстве — не абсолютно, конечно, а с ограничениями, обусловленными не преображённой ещё падшей человеческой природой, — но всё же жили, приобщались его жизни постольку, поскольку она проникала в мирок, отделённый от Бога злой волей падших людей и падших духов. Реальность Царства и была для них той реальностью, которая определяла их жизнь и их выбор. Выбор, который не мог быть другим: ведь тогда они навсегда потеряли бы ту жизнь Царства, которую приоткрыл им Бог, позвавший их за Собой.

Перед самым Крещением, в ответ на попытку Иоанна удержать Его, Иисус произносит таинственные слова: «Оставь теперь, ведь так мы должны явить праведность во всей полноте» (Синодальный перевод предлагает вариант «так надлежит нам исполнить всякую правду»). Когда дело касается обычного человека, связь между очистительным омовением («крещением») и праведностью очевидна: именно очистительный ритуал, согласно традиционным иудейским представлениям евангельских времён, избавляет согрешившего от последствий совершённого им греха — конечно, лишь в том случае, когда ритуал этот сопровождается раскаянием. Но ведь Иисусу не в чем было раскаиваться и не от чего было очищаться, Его праведность всегда была полна и совершенна.

Речь, очевидно, могла идти лишь о том, чтобы праведность эта, прежде скрытая от мира, теперь оказалась ему явленной. А связано такое явление могло и должно было быть как раз с тем, к чему призывал народ Иоанн, а именно с обращением. В самом деле, обращение ведь предполагает не только раскаяние в совершённых обращающимся грехах; раскаяние тут не цель, а только средство. Целью же является установление отношений с Богом, без которых ни о какой праведности не может быть и речи.

Обращение же Иисуса стало не столько установлением таких отношений (у Него они были с самого начала), сколько их демонстрацией, свидетельством того, какими они должны быть и что они могут дать обратившемуся. И тогда всем, кто был свидетелем происходящего, открылось то Царство, которое Иисус принёс в мир: ведь полнота отношений между Богом и человеком и есть это Царство. Царство, ставшее доступным каждому благодаря служению и жертве Одного.

Для чего евангелист Марк, записывая для римлян содержание проповедей апостола Петра, передает этот разговор Христа с фарисеями? Да и зачем Петр рассказывал об этом? Очевидно, дело в том, что предмет дискуссии характерен не для одних только фарисеев, но присущ религиозному сознанию человечества в целом.

Дело в том, что в любой духовности, кроме Божьего откровения (которого как раз может и не быть, например, в каких-нибудь людоедских оргиастических культах), присутствует человеческий элемент. Во-первых, в него входит то, что мы не расслышали или были не в состоянии понять в Откровении и потому домысливаем. А Всемогущий сказал, что Его пути — не наши пути, и Его мысли — не наши мысли. Примером может служить мелочная мстительность, которая часто приписывается Божеству. Во-вторых, в любой духовности, в том числе и библейской — ветхо- и новозаветной, есть то, что Бог определяет для того, чтобы помочь нам возрастать, по слову апостола, в меру полного возраста Христова. Сюда относятся разнообразные средства духовной жизни, да и заметная доля обрядности.

Человеку же свойственно обожествлять эти человеческие компоненты религии. Поэтому слова Христа «Никто не вливает вина молодого в мехи ветхие…» в сегодняшнем евангельском чтении — не столько укор фарисеям, сколько предостережение нам, когда у нас нет мужества поклоняться в духе и истине.

Если внимательно прислушаться к словам Христа, то становится понятно, что молодое вино Нового завета принципиально отличается от старого вина Ветхого завета: форма поклонения учеников Христовых определяется тем, что нам явлена вся полнота Божества телесно.

Если воспользоваться современным примером, то можно сказать следующее. Человек, вливающий молодое вино в ветхие мехи, кому уподобим его? Он подобен водителю, который внимательно смотрит на спидометр, датчики бензина и температуры и вслушивается в мотор. А на дорогу-то и не смотрит…

История исцеления дочери сирофиникиянки иногда поражает читателя кажущейся резкостью слов Спасителя, обращённых Им к матери исцелённой. Сравнение с собакой, недостойной внимания, действительно выглядит, как минимум, чрезмерно жёстким. Между тем, реакция самой женщины на эту кажущуюся жёсткость оказывается достаточно спокойной.

Традиционная экзегеза объясняет происходящее глубоким раскаянием женщины, готовой признать за собой любой грех, если такое признание поможет её дочери. Однако при более внимательном рассмотрении диалог между Иисусом и женщиной, обратившейся к Нему с просьбой об исцелении дочери, больше напоминает притчу, которую женщина понимает и на языке которой отвечает Спасителю. Можно кстати заметить, что образ пса, собаки как символа нечистоты встречается в евангельском тексте довольно часто. Это неудивительно: ведь собаку, как и свинью, Тора действительно относит к числу нечистых животных, и из всех таких животных именно эти двое попадались на глаза собеседникам и слушателям Иисуса чаще других.

Тогда вопрос Иисуса приобретает вполне определённый смысл: чистый имеет право на Царство, а нечистый, к примеру, тот же язычник (а сирофиникиянка, несомненно, была язычницей)? Может ли приобщиться к Царству, открытому детям Божьим (а таковыми были все, принадлежащие к народу Божьему), тот, кто никогда не знал ни чистоты, ни освящения? И женщина, прекрасно понимая Спасителя, говорит о тех крохах, которые падают со стола. Она, в сущности, принимает и Самого Иисуса, и то Царство, которое Он принёс в мир. Принимает, понимая, что сама она не имеет на это, пришедшее в мир, Царство никакого права. Но она и не претендует на многое: она просит лишь самую малость, ей достаточно того отблеска света Царства, которого будет достаточно для исцеления её дочери. И получает просимое, получает, как незаслуженный дар, которого никак не могла ожидать.

Так разрешается применительно к Царству вопрос о народе Божием и о язычниках: тому, кто заявляет о своих правах на это Царство, придётся заявленные права доказывать, придётся соответствовать заявленному; тому же, кто не претендует ни на что, понимая, что никаких прав он ни на что не имеет, Царство будет дано даром, но при одном условии: его смирение должно быть подлинным, оно может быть для просящего лишь, выражаясь философским языком, экзистенциальным выбором, но уж никак не данью вежливости, пусть и религиозной. Так Царство примиряет всех: и тех, кто ощущает собственную силу, и тех, кто чувствует себя слабым и недостойным того, чего ищет. Примиряет той любовью, в которой одинаково нуждаются и сильный, и слабый.

Книга Второзакония повторяет те законы о главных яхвистских религиозных праздниках, которые мы находим в Книге Исхода, в Книге Левита и в Книге Чисел. При этом устанавливаются три обязательных праздника — тот необходимый минимум участия в религиозной жизни, который ещё позволяет считать человека яхвистом. Тут, разумеется, встаёт целый ряд вопросов. Первый и главный сводится к тому, насколько вообще возможно ограничить духовную жизнь человека тремя религиозными праздниками, а значит, тремя неделями в году. Совершенно очевидно, что для сколько-нибудь нормальной, полноценной духовной жизни этого мало.

Почему же тогда Книга Второзакония предписывает такой минимум? Потому, очевидно, что она всё же имеет в виду прежде всего религиозную составляющую духовной жизни. Книга Второзакония вообще один из наиболее религиозно насыщенных ветхозаветных текстов, она пронизана той религиозностью, которая была свойственна эпохе её написания, пронизана так, как никакая другая из книг Ветхого Завета. Религиозность же неизбежно оказывается формальной по самой своей природе. Тут непременно должны существовать некие вполне определённые внешние критерии, позволяющие судить, насколько поведение человека соответствует религиозной норме той общины, к которой он принадлежит, и насколько вообще можно говорить о принадлежности человека к соответствующей общине. Участие в религиозных мероприятиях, особенно в праздничных собраниях своей общины, является одним из главных критериев. Человек, не приходящий на собрания, считается отпавшим от общины, человек, которого на них не пускают — отлучённым. При этом, учитывая, что религиозное сознание, как правило, не делает различия между религиозной жизнью и жизнью духовной, отлучение от общины автоматически воспринимается религиозными людьми и как отлучение от Бога — ведь по-настоящему, до конца и последовательно религиозный человек бывает обычно совершенно уверен, что именно община определяет отношения с Богом своих членов.

На таком фоне предписания Книги Второзакония о трёх обязательных праздниках выглядят скорее как минимум религиозных требований касательно участия в религиозной жизни яхвистской общины. Этот минимум не должен был оттолкнуть никого, и, разумеется, он никак не мог помешать ищущим более глубокой духовной жизни — что, собственно, и требовалось.

Бог, как известно из соответствующего библейского рассказа, обещал Аврааму сына. Наследника. Того самого, с которым будут связаны все данные Богом Аврааму обещания относительно будущего его потомков. Авраам ждёт, но наследника всё нет. Ждёт и Сарра — но они с Авраамом ждут по-разному. Авраам ждёт просто, с доверием, он верит Богу, Который обещал ему то, что обещал.

Да, конечно, ждать ребёнка в их возрасте — полное безумие, но ведь Бог Аврааму обещал сына, и поверить Ему на сей раз — безумие не большее того, которое было нужно, чтобы поверить Ему с самого начала, ещё там, в Харране. Так для Авраама — Бог ведь говорил с ним, а не с Саррой, Он был реальностью для Авраама, но не для его жены. Для Сарры, конечно, тоже, но иначе — по рассказам Авраама. Сарра наверняка доверяла мужу, не могла не доверять — иначе они расстались бы гораздо раньше.

И всё же Бога она не слышала — по крайней мере, не слышала Его так, как Авраам. Одно дело слышать самому, другое дело судить по рассказам другого человека, пусть даже человека близкого. В первом случае вера основана на доверии к Тому, Кто говорил, во втором — на доверии к рассказчику. В первом случае доверия больше, оно полнее — и это естественно. С такой мерой доверия ждать проще. Если по рассказам другого — ждать тоже можно, но сложнее. Недоверия выказать нельзя, даже если оно сидит где-то в самой глубине души.

Однако если оно всё же есть, оно всё равно проявится, проявится парадоксально, превратившись в стремление побыстрее осуществить обещанное собственными силами. Отсюда наложница: ребёнка, рождённого наложницей, можно было усыновить, он стал бы тем самым наследником… а потом оказалось, что всё не так просто, что самая обычная женская зависть может стать проблемой, такой проблемой, что Сарра вскоре не захочет видеть ни ребёнка собственного мужа, ни её мать.

Так ли уж «презирала» служанка-наложница свою хозяйку? Трудно сказать; кто, в самом деле, может сказать наверное, как отреагирует старая бездетная хозяйка дома на естественную радость и гордость материнства сравнительно молодой служанки-наложницы? Так стремление исполнить волю Божью побыстрее породило проблемы, с которыми Богу пришлось разбираться особо. Он справился, чего не скажешь о людях с их усердием. Человеческое стремление решить за Бога Его задачи — сила страшная, но Бог справляется даже с ней.