Мысли вслух на21 Января 2026

Что нам дает этот текст сейчас, когда Христос уже распят, а значит, уже отнят по логике этого текста? Только ли свидетельство в пользу правильности заведенного у нас обычая постов или что-то сверх этого? Что значит для нас тот период, когда ученики «не постились», к которому мы, казалось бы, непричастны? Разве не озарил Господь своим пребыванием на земле и все последующие веки? Что есть какая-то существенная разница между нами и ими, кто зрел Его во плоти? Ведь мы называем себя Его учениками, как и они. Так в чем же тогда отличие? Наверное, когда нам кажется, что поняли логику евангельского текста, мы ошибаемся, потому что даже если брать только логическое измерение того или иного фрагмента, то оно очень сложно, фрактально, многомерно.

У А.К. Толстого в поэме «Иоанн Дамаскин» есть такие слова: «Зачем не в то рожден я время, / Когда меж нами, во плоти, / Неся мучительное бремя, / Он шел на жизненном пути! / Зачем я не могу нести, / о мой Господь, Твои оковы, / Твоим страданием страдать, / И крест на плечи Твой приять…» Мы жалеем на самом деле не о той радости, сидеть с Ним за одним столом, выше которой может и нет ничего, а скорее о том, что мне не дано разделить Его боль… Но в полной ли мере это так? Вспомним: «так как вы сделали это одному из сих братьев Моих меньших, то сделали Мне» (Мф 25:40). Мы не лишены этого счастья, подхватить Его крест. Но, значит, мы не лишены и радости сопребывания.

Да, но нам нужен все-таки пост? Нужен, ибо это сопребывание прикровенно, но есть моменты в церковном году, когда пост уже не важен: Пасха. Помните Огласительное слово св. Иоанна Златоустого: «Итак, все войдите в радость Господа нашего; первые и вторые, примите награду; богатые и бедные, ликуйте друг с другом; воздержники и нерадивые, почтите сей день; постившиеся и непостившиеся, возвеселитесь ныне. Трапеза преизобильна — насладитесь все.» Вот именно в этот момент раскрывается с особой силой смысл сегодняшнего фрагмента как актуальный здесь и сейчас.

Какая всё-таки связь между верой и прощением? И неужели неверующие совсем не умеют прощать? Конечно, если под верой понимать то, что под ней чаще всего подразумевают, а именно религиозность и всё, с ней связанное, заданные вопросы могут показаться, по меньшей мере, странными. А вот если видеть в ней то, что видело большинство авторов библейских книг, а именно верность, многое сразу станет понятнее. При этом важно иметь в виду, что верность в данном случае, судя по контексту, распространяется не только на отношения с Богом, но и на отношения с ближним; во всяком случае, Иисус нигде не говорит, что Он имеет в виду одну лишь верность Богу или Себе, как Мессии или как Учителю. И неудивительно: ведь верность — штука неделимая, она или есть, и тогда она пронизывает все отношения, будь то отношения с Богом, со Христом или с ближним, или её нет, и тогда её нет нигде и ни в чём. А кроме того, верность безусловна: ведь в основе её лежит та духовная цельность, которая для жизни в Царстве (а именно к ней призывает Иисус верных) должна быть абсолютной.

Только так и можно прощать: ведь прощение — не снисхождение к греху своего ближнего, которое нередко заставляет закрывать глаза на очевидное (если, конечно, оно не касается закрывающего глаза прямо), а умение видеть в ближнем тот образ Божий, который даже величайшему грешнику даёт надежду на спасение, сохраняющуюся вплоть до дня Суда. К этому и призывает нас Спаситель: жить жизнью Царства и смотреть на ближнего глазами жителя Царства. И прощать грехи ближнему до тех пор, пока Бог не совершит Свой суд.

Вопрос о шаббате, о его соблюдении и нарушении в евангелиях возникает постоянно. Оно и понятно: проблема соблюдения шаббата была в иудаизме одной из основных. Целые трактаты были написаны комментаторами Торы с обоснованием того, что именно можно делать в шаббат, а чего нельзя, в каких случаях то или иное действие будет нарушением шаббата, а в каких оно допустимо.

К примеру, относительно лечения консенсус сводился к пониманию, что в шаббат можно и нужно спасти человека от смерти, если она ему угрожает, а значит, можно и нужно провести медицинские процедуры, необходимые, выражаясь современным языком, по жизненным показаниям, процедуры экстренные, без которых больной умрёт. Если же такой срочности нет, с лечением можно не спешить: ведь это — тоже работа, а работа в шаббат запрещена.

Ради спасения жизни шаббат нарушить можно, а вот ради немедленного излечения — нет. Случай с сухоруким человеком был как раз таким, когда можно было не спешить: смерть ему не грозила — он ведь уже прожил таким образом не один год, а значит, исцелить его можно было и по окончании шаббата. Иисус же смотрит на шаббат совершенно иначе, возвращая ему его изначальный смысл. Изначальный же смысл шаббата состоял отнюдь не в ритуальных ограничениях и запретах, а в том, чтобы провести день в Божьем присутствии, посвятив его богообщению целиком и без остатка. Все запреты и ограничения в конечном счёте были направлены на то, чтобы выключить человека из той повседневной «текучки», которая сильно затрудняет богообщение, а порой делает его просто невозможным. Между тем исцеление, совершённое Иисусом, именно и являло собравшимся ту полноту Царства, которая открывала возможность богообщения, прежде народу Божию неизвестную. И вот теперь оказывалось, что ритуальные запреты, понятые чисто формально, начинали препятствовать богообщению вместо того, чтобы ему помогать.

Иисус не случайно задаёт окружающим Его людям вопрос о спасении «души», о спасении жизни. Исцеляя, Он приобщает исцеляемого Им человека к полноте жизни Царства — а Ему заявляют, что, поступая так, Он нарушает шаббат. Так что же такое тогда шаббат — полнота богообщения или система запретов ради запретов? На этот вопрос каждый должен был ответить себе сам.

«Если кто хочет за Мною пойти, пусть отречется от самого себя и возьмет крест свой и следует за Мною». Что означает отречься от самого себя? Ведь, казалось бы, наша самость, наша личность – это единственное, что непосредственно нам принадлежит, с чем мы имеем дело ежеминутно, и с чем расстаться – это что-то немыслимое. На этот вопрос мы получаем ответ в Послании к Галатам (Гал 2:16-20). В какой-то момент приходит осознание, что «уже не я живу, но живет во мне Христос». Но приходит оно только после долгой аскезы отречения от своей воли, питаемой горячим желанием во всем уподобляться Христу. И главное, в чем мы можем уподобиться Ему – это взойти на крест, на свой крест.

Однако неправильно было бы думать, что Господу безразличны наши личности, что Он может хотеть нивелировать нашу самость. Когда говорится, что Бог будет все во всем, имеется в виду, что это «все», в чем Бог будет «всем», остается в своей самоидентичности, иначе можно было просто сказать, Бог будет все. Но вот оставаясь в своей неповторимости, оно не будет иметь в себе места ни для чего богопротивного, богоборческого. Все будет устремлено к Богу, а не от Него.

А начало этому полагается уже сейчас. Мы должны четко понимать, что такое «род прелюбодейный», и сознательно отделять себя от него. А главное свидетельствовать о своей вере перед ним. Нам кажется, порой, что где-то лучше промолчать, чтобы не затевать споров… но это всегда предательство.

Книга Второзакония большое внимание уделяет пророкам — как яхвистским, так и языческим. Ничего удивительного тут нет. Языческий мир был полон пророков. Нам сегодня порой кажется, что пророчество — феномен исключительно яхвистский, что пророк всегда говорит во имя Бога — того единственного истинного Бога, о котором идёт речь в Библии. На самом же деле пророчествование в древности было распространено очень широко, и были пророки, которые пророчествовали во имя самых разных языческих богов и духов.

Пророчествование — своеобразное духовно-психическое явление, которое в основе своей сводится к расширению границ восприятия, позволяющем человеку видеть и слышать то, чего он в обычном состоянии увидеть и услышать не может. Такое расширение границ не обязательно вызвано духовными причинами и процессами, оно может быть феноменом чисто психическим — и тогда человек внешне выглядит так же, как настоящий пророк, но его «пророчества» можно назвать пророчествами только в кавычках.

Распространена такая «пророческая» экстатика в древности была довольно широко, потому и предлагает священнописатель относиться осторожно даже к тем пророкам, кто пророчествует во имя Яхве. С языческими пророками всё ясно: послушать их и пойти за ними означает отступничество со всеми вытекающими последствиями. Однако и с яхвистскими пророками (вернее, с теми, кто претендует на эту роль) надо было быть острожным. Разумеется, подлинные пророки должны были появляться, таких пророков слушать было не только можно, но и прямо необходимо, о чём и говорит священнописатель (большая буква со всеми смысловыми коннотациями тут — исключительно вопрос перевода, никаких оснований в оригинальном тексте для неё нет).

Критерий же предлагался простой и очевидный: если то, о чём говорит пророк, сбывается, значит, пророк настоящий, если же нет, то нет. Пророчество, как видно, должно было быть предельно чётким, конкретным и однозначным — только в этом случае указанный критерий был применим. Оно и понятно: пророк ведь не просто проповедовал или размышлял о возможном будущем — он провозглашал Божью волю и Божий план. Тут не могло быть двусмысленности или неоднозначности — Бог в своих планах и замыслах всегда предельно конкретен. Таким же бывает и свидетельство подлинного пророка, доносящего волю и планы Бога до людей.

Встреча Авраама с ангелами всегда вызывала множество вопросов, ответы на которые породили множество самых разных комментариев — и не только литературных: достаточно вспомнить ту же «Троицу» Андрея Рублёва, которая ведь тоже своего рода комментарий к рассказу об этой встрече, только не литературный, а иконографический. Тут надо заметить, что в Библии о встречах с ангелами вообще говорится не так уж редко, хотя назвать рядовым событием такую встречу никак нельзя.

При всей необычности описанных в рассказе событий очевидно одно: такое или подобное могло произойти лишь в мире, не повреждённом грехопадением — и не потому даже, что в таком мире нет греха, а потому, что он един, не раздроблен на отдельные, разобщённые друг с другом и отделённые от Бога мирки. Самое замечательное в истории с ангельским посещением — то, что рассказ о ней совершенно чужд всякой мистике. Тут нет никаких упоминаний об экстазах, озарениях, каких-то особых духовных или аскетических практиках. Нет потому, что всё перечисленное нужно, чтобы заглянуть из одного мира в другой. Бог же вовсе не творил мир таким, чтобы надо было заглядывать из одной его части в другую словно через замочную скважину. Он создал мир единым и цельным, и мир этот был пронизан светом в самый первый день творения — светом Божьего присутствия. Все разделения — это потом, все они стали следствием действия в мире воль, Богу противостоящих. Их действие и разделяет мир, разрушая его полноту — и вот тогда уже в таком разорванном на части мире приходится искать способы заглянуть в одну из его частей из другой.

Встреча, подобная описанной в Книге Бытия, была возможна лишь там и тогда, где и когда — хотя бы локально и на короткое время — цельность мироздания была восстановлена. Мир снова стал единым, и в этом едином мире люди и ангелы вновь стали ходить по одним и тем же дорогам. Мир опять стал Божьим Царством — пусть лишь в одной своей точке и совсем ненадолго, но всё же стал. Когда-нибудь он снова станет Царством — весь. Когда придёт время Мессии.