Мысли вслух на25 Января 2026

При чтении Книг Самуила нельзя не заметить аккуратного и, можно было бы сказать, благоговейного отношения Давида к факту помазания Саула, т.е. благословения его на правление народом Божиим. Проще всего, конечно, было бы увидеть здесь традиционную для древнего Ближнего Востока сакрализацию правителя, который в таких странах, как, к примеру, Египет или Вавилония, почитался особой священной, причастной миру богов. Древний Израиль никогда не знал такой сакрализации: ни о какой «священной природе» царской власти нигде в Библии ничего не говорится. Да и в тех странах, где такая сакрализация имела место, можно было говорить скорее о сакральности самого престола, а не конкретных лиц, его занимающих, которые и священными-то почитались постольку, поскольку занимали священное место.

Были, наверное, у Давида и соображения сугубо политического порядка (а он вовсе не был поэтом «не от мира сего», каким его иногда изображают, он был политиком и воином, а значит, вполне и до конца реалистом): решись он на убийство Саула, в лице его сородичей (а с Саулом он принадлежал к одному племени, хотя и к разным родам) он получил бы непримиримых кровников, и эта вражда вполне могла бы затянуться на столетия. При этом дело не в сакрализации царской власти (о чём, кстати, мечтал Саул) и не в одной политической целесообразности. Дело в самом отношении Давида к планам Божиим, относительно которых он уверен лишь постольку, поскольку они касаются его лично. Ему было ясно лишь одно: в жизни Саула, ставшего ему, Давиду, соперником, был момент прямого и непосредственного вмешательства Божия, который, пусть и на очень короткое время, сделал его, по слову Книги Самуила, «другим человеком». Пусть прикосновение оказалось мимолётным, пусть Саул стал другим лишь на несколько часов, для Давида это событие отныне определяет его отношение к Саулу, как к помазаннику Божию.

Давид отнюдь не идеалист, он прекрасно видит, во что превратился Саул, что сделали с ним мания величия и мания преследования. Он понимает: с того момента, когда Бог коснулся сердца Саула, судьба его больше не в человеческих руках. Пусть Саул давно уже забыл о том, что произошло с ним в момент пророческой инициации, — всё равно теперь его жизнью и его смертью Бог должен распорядиться Сам, без его, Давида, вмешательства. Давид ждёт решения Божия. Когда Саул погибает, он не радуется: ведь гибель Саула для него не столько торжество над своим политическим противником и личным врагом, сколько данный Богом и потерянный человеком шанс. Шанс, который уже не вернуть. Никогда.

Иногда, чтобы увидеть Иисуса, нам приходится сделать что-то, что кажется нам невозможным. Это не потому, что Бог хочет наказать нас. Бог хочет показать нам, что мы созданы Им для большего, для вечности, для любви. Бог не может просто собрать всех погибающих грешников и изменить их — это было бы насилием. Бог помогает стать другими тем, кто готов к этому, кто хочет измениться, отказаться от чего-то.

Может быть, гордый начальник мытарей Закхей никогда не решился бы обещать то, что он обещал Иисусу («Половину имения моего я отдам нищим и, если кого чем обидел, воздам вчетверо»), если бы перед этим он, преодолевая гордыню, стыд за свой маленький рост и неловкость, не залез бы на дерево, чтобы увидеть Бога. Иисус увидел его на смоковнице, и, наверное, сидя на ней и краснея от стыда, Закхей уже изменил в себе что-то настолько важное, что ему не трудно было полностью переменить свою жизнь. Закхей сделал шаг к смирению, и Господь побудил его шагнуть в любовь.

Нам, знающим, как совершилось пророчество о великом свете, явленном в Галилее, трудно представить, как оно могло прозвучать во дни Исаии. А между тем, стоит на минуту превратиться в одного из его слушателей - и можно испытать недоумение. В самом деле, только что мы слышали обличения языческих грехов, приправленные подробными описаниями предстоящей за них расплаты, и вдруг из тех же уст раздаются слова о том, что именно ту землю, которая так долго лежала в языческой тьме, Господь намерен славно отметить. Должно быть, трудно было слушателям принять и то, что избавление придёт от Младенца, ведь они привыкли представлять посланцев Господа грозными и сильными. То благо, которое Он приносит людям, они не случайно сравнивали с победой над врагами — радостной, но и трудной, доставшейся кровью и страданиями.

Но вот, пророк возвещает, что времена кровопролитий должны прекратиться. Даже воины, вынужденные проливать кровь, будут омыты и очищены от неё, а значит, раны, нанесённые человечеству многовековым насилием будут исцелены. Но исцелены не новым насилием, ведь подлинная сила очень часто проявляется именно в том, что на поверхностный взгляд кажется слабым.

И даже следующие за словами о Младенце суровые пророческие слова об опаляющей землю пламенной ярости Господа этому не противоречат. Снова и снова пророк повторяет предупреждение о том, что предстоящие бедствия явятся следствием собственных прегрешений народа. Беззаконие сравнивается с огнём, зажжённым самими же беззаконниками. Пламя, разгоревшееся из высеченной ими искры, их же и испепеляет.