Мысли вслух на31 Января 2026

Мелхиседек — одна из самых загадочных фигур Ветхого Завета. В Книге Бытия он назван «правителем Шалема» и пророком божества, имя которого по-еврейски звучит, как Эль-Эльон. В Синодальном переводе (как, впрочем, и во многих других) это имя вполне корректно переводят, как «Бог Всевышний» (возможен также перевод «высокий бог» или «вознесённый бог»). Но перед нами всё же имя собственное, которое едва ли вообще стоит переводить. К тому же имя, с которым Бог Авраама никогда Аврааму не открывался. Это имя вообще нигде больше в Библии не встречается, и Бога Израиля нигде и никогда так не называли. Так кто же такой Мелхиседек? Он, очевидно, пророк. Именно пророк, а не священник, ведь соответствующее еврейское слово священника начинает обозначать лишь во времена Моисея и Аарона, а прежде оно, вероятно, обозначало именно пророка, так же, как родственные ему слова в других семитских языках. Ничего удивительного: древний мир знал множество богов и множество пророков. А то, что Мелхиседек не только пророк, но и правитель, по-видимому, свидетельствует о том, что до завоевания Давидом Иерусалим (а Шалем — это древнее название Иерусалима) был городом-святилищем, каких в те времена на Ближнем Востоке было немало.

И вот этот пророк какого-то неизвестного нам бога благословляет Авраама. Почему? Быть может, потому, что Авраам оказался победителем, достойным благословения. Но возможно и другое: Мелхиседек благословляет Авраама по откровению. Ведь Бог никогда не ограничивал Свой круг общения только Своим собственным народом. Искры откровения в языческом мире рассеяны повсюду. К сожалению, в языческом мире они часто и быстро гасли, гасли, нередко не успевая разгореться; потому-то и понадобился Богу особый народ, с которым Он связал Себя особыми отношениями. Но иногда эти искры вспыхивали; возможно, так и произошло с Мелхиседеком, когда он увидел Авраама, будущего вождя народа Божия.

С точки зрения нашего, ещё не преображённого, мира, всё это лишь история, история давняя и не имеющая для нас сегодня особого значения. Но для Царства каждая такая вспышка духовного света драгоценна. Ведь все они принадлежат Царству, составляя его неотъемлемую часть.

Рассказанная нам притча о неправедном судье — очень остроумный ход Иисуса. Разве не является она живой иллюстрацией человеческих представлений о механизме принятия решений Богом? Мы, маленькие и слабые, орем и вопим, и только благодаря нашей неотвязчивости что-то происходит. Картинка эта выглядит настолько абсурдной (особенно если мы обращаемся с просьбой к Богу, Который милосерден), что хочется рассмеяться и больше так не делать.

Что бы ни происходило в наших головах, Бог все равно не оставит нас и придет на помощь. Он-то придет, но найдет ли Он веру там, где призывают Его на помощь? Может ведь так случиться, что подобные представления о Боге подменят то, что мы знаем о Нем из Писания, то, чему мы были научены.

В рассказе об усмирении Иисусом налетевшей бури интереснее всего диалог между Учителем и учениками. Он упрекает их в маловерии, а они, поражённые случившимся, пытаются понять: кто же Он такой, что обладает властью даже над стихиями? Как видно, евангелист делает акцент в своём рассказе именно на этом, иначе его не назовёшь, недопонимании между Иисусом и апостолами. И дело тут не в том, что ученики никак не могут понять, Кто перед ними. Дело в том, что они не в состоянии сконцентрировать своё духовное внимание на том, что необходимо для адекватного понимания ситуации. В их душах ещё живёт пережитый во время бури страх неминуемой гибели, на который накладывается мистический, почти суеверный ужас перед той силой, которой обладает их Учитель. А Он хочет перевести их духовный взгляд с внешнего на внутреннее, с эффектов на смысл происходящего. Потому-то Он и говорит им о вере, о доверии, без которого нет Царства, будь то доверие к Богу, ко Христу, к ближнему.

Если бы у учеников достало доверия и внутренней цельности, без которой, как и без доверия, о вере говорить не приходится, буря утихла бы по их вере, без вмешательства Иисуса. Но в том-то и дело, что этой внутренней цельности у апостолов, как видно, ещё нет. Им хватает веры, чтобы идти за Учителем, но не хватает для того, чтобы удержаться в духовном пространстве Царства. В том самом духовном пространстве, где нет места буре, где стихии полностью подвластны человеческой воле — воле не только Мессии, но всякого человека, живущего жизнью Царства. Если бы ученики были укоренены в Царстве, им не пришлось бы будить Учителя: буря стихла бы по приказу любого из них, а может быть, и вовсе не началась бы.

Конечно, и в Царстве отношения между Христом и каждым из его учеников остаются не менее тесными, чем в непреображённом мире. Здесь они оказываются даже ещё более глубокими, осознанными, интенсивными, чем в мире сем. Но человека, укоренённого в Царстве, Христу не надо вытягивать за руку из каждой переделки, хотя бы потому, что в жизни человека, укоренённого в Царстве, не бывает случайных переделок. Как видно, именно эту мысль Иисус и пытается донести до Своих учеников.

Но их внимание всецело поглощено той необыкновенной силой, которую явил их Учитель. Оно и неудивительно: ведь сила всегда привлекает больше внимания, чем Царство. А чтобы научиться видеть Царство, нужно, чтобы дыхание Царства коснулось человека и изменило его сердце. Как это произошло с апостолами в день Пятидесятницы.

Притча о винограднике, которую мы находим в сегодняшнем отрывке, встречается в Евангелии неоднократно. Очевидно, евангелисты, повторяя её снова и снова, хотели сообщить нам нечто очень для нас важное. Конечно, Сам Иисус обращает эту притчу в первую очередь против своих современников, из которых одни принадлежали к религиозному братству фарисеев, а другие занимали видное положение как служители Храма или известные богословы — преподаватели Закона. Но, если бы речь шла только о делах давно минувших, вряд ли бы стоило нам сегодня обращать на эту притчу столько внимания, ведь мы, в конце концов, не фарисеи, не ветхозаветные священники и не учителя Закона. И, окажись мы на месте виноградарей из притчи, мы, конечно же, не отвергли бы посланных: ведь мы христиане и свой выбор, вроде бы, сделали.

Но вот вопрос: почему же не приняли Спасителя те, к кому Он обращался в первую очередь? Ведь им не нужно было для этого никуда «переходить»: Иисус не предлагал никому никакой новой религии. Он предлагал другое: Царство Божие. Христианство вообще не религия: Иисус не оставил нам ни нового религиозного учения, ни религиозной организации, наподобие, к примеру, того же фарисейского братства, ни устава или морального кодекса, которому мы должны были бы следовать. Он оставил в мире лишь общину Своих учеников, которым заповедал только одно: жить в Царстве. Христианство и есть эта жизнь в Царстве. Конечно, с годами и столетиями она неизбежно должна была облечься в религиозные формы, от которых до второго пришествия Христова и до полного преображения мира совсем отказаться невозможно. И христианская жизнь облеклась во множество религиозных одежд, православных, католических, протестантских, многообразных, как многообразна всякая жизнь, а тем более жизнь в Царстве.

Но если у нас, христиан, появилась с течением времени своя христианская религиозность, то раньше или позже мы непременно столкнёмся и с религиозными проблемами, такими же, как те, с которыми в евангельские времена сталкивались фарисеи, храмовые священники и учителя Закона. А главной проблемой, как видно из притчи, оказалось желание захватить себе во владение виноградник, который принадлежит одному Богу и в котором каждый из нас может оказаться в лучшем случае лишь работником. Казалось бы, желание для верующего человека как минимум странное. Но ведь такой захват совсем не обязательно должен быть чем-то изначально злонамеренным. Как правило, он происходит под разного рода благовидными предлогами, и чаще всего под предлогом защиты виноградника от чужих, от воров и разрушителей.

И здесь религиозность оказывается как нельзя кстати: когда нужно отделить один народ от всех остальных (или одну часть народа от другого), оградить общину от разрушительных влияний (какими бы эти влияния ни были и от кого бы они ни исходили), религия может оказаться очень полезной. Ведь религия всегда связана с определённым набором более-менее жёстких норм, правил и форм, регламентирующих все или многие стороны жизни, а такая регламентация сама по себе хорошо ограждает от внешних влияний. А если вспомнить, что всякая религия — это ещё и набор неких правил жизни и религиозных обязанностей, окажется, что она не только защищает, но и дисциплинирует как отдельных людей, так и целые общины.

И всё же любая религия, даже такая, в основе которой лежит данное Богом откровение, остаётся делом рук человеческих. Ведь данное Богом откровение выражают и воплощают в жизнь люди, приноравливая его к своей человеческой ограниченности. И потому любое откровение всегда больше любой религии, а Царство не вмещается ни в какие религиозные рамки. И тогда приходится выбирать между привычной, устоявшейся, проверенной временем, заслуженной религиозностью и Царством. А выбрав — оставить привычную религию для Христа. Или, оставшись при своём, убить Того, кто несёт Царство. Убить потому, что иначе тем, кто хочет остаться при своём, спокойной жизни не будет. Ведь религия всегда захватывает человека всего, целиком и полностью, определяя его жизнь от начала до конца, и религиозному человеку невыносима сама мысль о том, что в мире может быть нечто, над чем его религия не властна.

Серия ритуальных проклятий, приведённая этой главе книги, представляется по форме и по содержанию довольно архаичной. Как и само требование сооружения жертвенника на горе Гевал — оно явно противоречит идее централизации культа с Иерусалимским Храмом как единственным местом поклонения Яхве, последовательно проводимой в Книге Второзакония. Перед нами, по-видимому, отражение какой-то более древней традиции, которая предшествовала написанию Книги Второзакония даже в самом её раннем, допленном варианте.

Тут прежде всего обращает на себя внимание упоминание Торы и её неисполнения (заключительное проклятие в списке), которое как бы подводит итог всему остальному. При этом бросается в глаза количество проклятий, связанных с разного рода сексуальными извращениями и с половой моралью вообще. Есть, конечно, и упоминание неправильного суда по отношению к пришельцу, и неуважение по отношению к родителям, и нерушимость межи, но всё перечисленное занимает места меньше, чем главная тема — тема нарушения седьмой заповеди. Такой приоритет вопросам половой морали отдаётся, скорее всего, потому, что именно с их нарушением в древности ассоциировалось представление об осквернении себя человеком.

Многое тут было связано с традиционными культами плодородия, и прежде всего с культом Великой богини: он носил достаточно ярко выраженный эротический характер, нередко с элементами ритуальной проституции, и все нарушения в этой области рассматривались как оскверняющие человека, как возвращающие его от яхвизма к дояхвистским языческим культам земли, культам плодородия и деторождения. Таким же осквернением, но иного происхождения, было нарушение межи и разрушение межевого камня: все такие камни находились у язычников под покровительством бога-громовника, как и пришельцы, которые, уйдя из своей земли, поступали под покровительство громовника на всё время путешествия вплоть до возвращения в родной дом.

Помимо общего требования соблюдения Торы, надо было особо отметить, что, хотя прежним богам в новой жизни места нет, всё, что прежде приписывалось языческим богам касательно справедливости, вовсе не теряет силу. Бог хранит справедливость и следит за этим не менее внимательно, чем прежние боги в глазах язычников, которые им поклонялись. Новая жизнь принимала от прежней всё правильное, что в ней было — ведь оно и было правильным постольку, поскольку исходило от Бога.

Отношения и Авраама, и Исаака с местными жителями складывались далеко не просто. Оно и понятно: Палестина в те времена уже была заселена достаточно плотно. К тому же и Авраам, и Исаак отличались от остальных своей религией — они ведь поклонялись своему Богу, Богу Авраама. Их Бог не походил ни на местных баалов, ни на Эль-Эльона, которого почитали тогда в Иерусалиме.

Скорее всего именно это обстоятельство в конце концов и заставило Авраама переселиться в Беэр-Шеву (Вирсавию). Там, как свидетельствует древнее предание, отражённое в Библии, Исааку удалось найти «колодец живой воды» — так называли в те времена источники, которые, в отличие от обычных колодцев, могли дать воду в любое время. Обычный колодец в пустыне — не шахта, пробитая в глубь до ближайшего водоносного слоя, как в других регионах, а яма в земле, где скапливается атмосферная и почвенная влага. Чтобы скопившаяся вода не испарялась, сверху колодец прикрывали большим камнем. Такие колодцы всегда принадлежали какому-нибудь роду или племени, они никогда не бывали ничьими, бесхозными. Количество воды там всегда было ограничено, и украсть чужую воду, опустошив не принадлежащий тебе колодец, означало серьёзное преступление, которое вполне могло повлечь за собой межплеменные стычки, а то и серьёзную войну.

Живой источник, «колодец живой воды», решал эту проблему кардинально — то племя, которому такой источник принадлежал, могло больше не беспокоиться о воде. Неудивительно, что такая находка воспринималась как дар Божий. В Беэр-Шеве в те времена существовал оазис, ставший местом обитания потомков Авраама вплоть до их переселения в Египет.

Там они могли спокойно поклоняться своему Богу, никого не раздражая своим присутствием и своей религией. Иногда — при Исааке и позднее при Иакове — потомки Авраама вновь ненадолго возвращались в Самарию, туда, где жил Авраам сразу после переселения в Палестину, но всё же именно Беэр-Шева с её оазисом оставалась после её обнаружения Исааком своего рода пустынной столицей потомков Авраама.