Мысли вслух на19 Марта 2026

Читая Библию, нетрудно убедиться, что вся история отношений Бога со Своим народом полна противоречий. С одной стороны, союз-завет, дарование Торы, обещания, данные ещё Аврааму и исполненные Богом во всей возможной для нашего мира полноте. С другой — отступничество, духовные падения, нарушение данных Богом заповедей, без соблюдения которых союз-завет вообще теряет всякий смысл. Но Бог не оставляет Свой народ даже тогда, когда народ поворачивается к Нему спиной.

Почему же так? Из жалости? Или в надежде, что следующая попытка будет удачнее предыдущей? Едва ли: ведь Бог знает Свой народ в целом и каждого человека в отдельности, Он видит, кто на что способен, и понимает, что снисхождение к человеческой греховности борьбе с грехом не поможет. Ему, как никому другому, ясно, что народ не станет другим, пока Он Сам его не переделает. И всё же Бог остаётся верен однажды заключённому союзу. Что же заставляет Его хранить верность тем, кто зачастую о верности думает в последнюю очередь? Очевидно лишь одно: любовь к тем, кого Он однажды избрал, кого вырастил из племени в народ, кому дал землю, обещанную ещё Аврааму. Иначе происходящего не объяснить.

И та же любовь, наверное, заставляет Бога не исключать Свой народ из того плана, частью которого он, по Его избранию, однажды стал. Потому, видимо, Он и осуществляет Свой замысел нередко не благодаря, а вопреки духовным и нравственным качествам и усилиям Своего народа. С тем чтобы всё-таки спасти каждого, кого можно спасти.

Историческая основа притчи о Вавилонской башне очевидна: семитские племена, среди которых были и предки евреев (тогда ещё ведшие кочевой образ жизни), впервые увидели ступенчатые пирамидальные храмы — зиккураты — в Месопотамии, куда они пришли впервые около середины третьего тысячелетия до н.э. Между тем сами строители зиккуратов воспринимали их как лестницу, связывающую небо с землёй. Неудивительно, что в исторической памяти недавних кочевников, постепенно оседавших на землю в Месопотамии и приобщавшихся к цивилизации шумеров — строителей священных башен, — возникали предания о строителях лестниц, ведущих на небо.

Но священнописатель на основе этих преданий создаёт собственную притчу, в которой расставляет свои акценты. Прежде всего, он обращает внимание читателей, что строители башни хотят стать известными, «именитыми» людьми, чтобы не рассеяться по земле. Такими же «людьми с именем», какими были допотопные «исполины». А для того, чтобы осуществить грандиозный проект, они создают сильное государство, так, что все строители стали «одним народом» с «одним языком» (эти еврейские выражения являются калькой с аккадского, языка древнего Вавилона, в котором они обозначали единство власти на определённой территории и над определёнными народами).

В самом деле: как иначе мог самоутвердиться на земле падший человек, как не через демонстрацию собственной силы и значимости? А для этого великие проекты, осуществлённые великими державами, подходят как нельзя лучше. Вот только Богу, как видно, не нужны ни эти проекты, ни эти державы. Он «сходит», приближается к строителям, и от Его близости рушится великая держава и останавливается великий проект. Когда Бог близко, когда Он рядом, тем, кто чувствует Его близость, становится не до державного величия и не до «великих строек».

А история между тем вовсе не окончилась в древности: ведь даже современники автора притчи, написанной в Вавилоне во время плена, могли видеть всё ту же башню: зиккураты строили не только шумеры, но и вавилоняне. История падшего человечества продолжалась. История рушащихся великих держав и приходящих в запустение незавершённых великих строек.

Обещания, данные Богом Давиду и касающиеся его потомков, а значит, его династии и престола Иерусалима, сыграли совершенно особую роль в истории народа Божьего. И дело тут не только в древней еврейской истории, хотя, конечно, и в ней тоже. Достаточно сравнить историю Северного Царства с историей Царства Южного, двух государств, образовавшихся на месте единого Израиля после смерти Соломона.

Постоянные дворцовые перевороты на Севере довольно заметно контрастируют с устойчивостью власти на Юге. Оно и неудивительно: на Севере власть с самого начала была захвачена претендентом, не имевшим никаких формальных прав на престол. А вот в авторитете династии Давида на Юге не сомневался практически никто, её авторитет в народе был так велик, что даже после плена, когда уже ни о каком независимом государстве речи не шло, потомки Давида пользовались уважением народа.

Но было в этом Божьем обещании и ещё кое-что. Бог обещает Давиду, что его престол будет существовать до конца времён. И вот тут вставал вопрос: о чём идёт речь? Это уже не история, пусть даже долгая (а правление династии Давида по историческим меркам продолжалось не так уж долго: всего около пятисот лет). Тут речь явно шла о большем. Не случайно же допленным пророкам Мессия виделся праведным Царём из рода Давида.

Мессианское Царство — это уже не история, оно не на время, оно навсегда. Но даже если отвлечься сейчас от мессианской проповеди допленных пророков, Божьи обещания были чрезвычайно важны. Они означали, что и появление еврейского государства, и правление Давида, и его династия стали частью того замысла Божия о мире и о человечестве, который мы называем иногда сегодня историей спасения. И тут уже не так важно, что именно это будет означать в истории. Важно другое: всё, связанное с Давидом и его династией, да и всеми его потомками вообще, принадлежит не только времени, но и вечности Божьей. А значит, и Царству. Навсегда. В Царстве ведь всё навсегда. И всё в полноте.

Божье вмешательство в ситуацию обернулось для Египта тем, что вполне справедливо называют обычно «казнями египетскими». Под казнями в данном случае подразумевают наказание в общем смысле, а не смертный приговор, как обычно понимаем мы это слово сегодня. В таком смысле действительно можно говорить о казнях: на Египет обрушивается череда стихийных бедствий, из которых каждое можно рассматривать именно как наказание, притом наказание коллективное.

Встаёт естественный вопрос: хорошо ли и правильно ли наказывать целый народ за решение, принятое одним человеком, пусть даже он и является правителем? Вопрос тем более актуален для Египта: ведь своих фараонов египтяне не выбирали, так что никакой ответственности, даже опосредованной, за принятые ими решения они нести не могли. Кое-кто, впрочем, повлиять на фараона всё же мог.

Не случайно в тексте рассказа упомянуты египетские маги («волхвы»), которые, сделав нечто подобное тому, что произошло по воле Бога, явленной через Моисея, утвердили фараона в мысли, что происходящее не выходит за естественные рамки и потому не стоит придавать ему какой-то особый смысл. Вот эти маги, несомненно, разделяют с фараоном ответственность за принимавшиеся им в той ситуации решения. Что же до обычных египтян, то они, скорее всего, вообще не знали о происходящем, видя лишь результат: обрушивающиеся на страну бедствия. Так, по крайней мере, должно было быть в начале, когда ни о Моисее, ни о евреях никто в Египте, кроме тех, кто непосредственно занимался их делами, даже не знал.

Тем не менее последствия принятого фараоном решения сказываются на всех жителях его страны. Так что же: Бог наказывает весь народ за вину одного? Можно было бы сказать и так, если вообще думать, что Бог кого-то наказывает специально. Обычно, впрочем, такого не происходит: для наказания человеку вполне достаточно бывает остаться один на один с последствиями собственных грехов. Тем более этого достаточно целому народу: коллективный грех обычно порождает последствия более серьёзные, чем личный.

Бог же лишь осуществляет Свой план. Его планы, как правило, инклюзивны: Бог вовсе не хочет, к примеру, вести Свой народ в землю обетованную ценой гибели Египта или даже ценой наносимого ему ущерба. Ущерб начинается тогда, когда фараон отказывается следовать Божьей воле постольку, поскольку это необходимо для осуществления Божьего плана. Вот тогда и начинаются проблемы у Египта, но Бог тут уж точно ни при чём: Он-то как раз сделал всё, чтобы у Египта этих проблем не было. Дело оставалось лишь за фараоном. Его выбор и принёс проблемы его стране, но тут Бог ничего поделать не мог: ведь человек свободен, и его свобода для Бога — ценность абсолютная.

Мы уже много раз читали, что Царство Христа не похоже на все наши человеческие «царства». Оно — как соль в пище, как дрожжи в тесте, как ещё не проросшее зерно в земле. Оно реально, но не видимо «невооружённым глазом». Оно неопределимо нашими понятиями, но его присутствие необратимо изменяет этот мир.

Именно поэтому так трудно ограничить «членство» в этом Царстве (как бы ни старались это сделать «избранники» всех мастей). Вопрос, заданный Иисусу о числе спасающихся, то есть участников Божьего Царства, по сути, означает требование указать на границы спасения — «кто внутри, а кто снаружи?»

Этот вопрос остаётся без ответа: вместо ограниченной секты — призыв для всех. Да, войти «тесными вратами» трудно, и вполне реален шанс остаться за бортом. Но ворота не закрыты — они всего лишь узки — и каждый, кому это действительно важно и нужно, может оказаться на пиру Христа с теми, кто тоже прошёл этот путь.

Смерть первенцев оказалась последней каплей: фараон отпускает народ. Более того: он торопит евреев с уходом. Почему так? Думал ли фараон, что евреи захотят уйти из Египта? Дальнейшие события ясно покажут: нет, не думал. Предполагалось, что народ отправится в Беэр-Шеву (Вирсавию), где было старое яхвистское святилище, существовавшее ещё во времена Авраама, в Беэр-Шеву, бывшую тогда под контролем Египта. Туда из района дельты было как раз примерно три дня пути в один конец.

Фараон надеялся, что евреи отправятся в Беэр-Шеву, совершат своему Богу положенные жертвоприношения, отпразднуют свой праздник и вернутся. Фараон теперь понимал: иначе от гнева Бога Моисея ему не избавиться. То же думали и простые египтяне. В рассказе упомянуто, что евреи «обобрали» египтян. Силой, разумеется, они ничего такого сделать не могли. Вполне возможно было другое: египтяне приносили им пожертвования для их Бога.

Таков был старый египетский (да и не только египетский) обычай: для исцеления от болезни или для избежания смерти надо было принести тому богу, который, вероятно или очевидно, был причиной несчастья, приношение — как правило, амулет, прямо или символически изображавший то, от чего хотели избавиться. Амулеты делались из золота, серебра, меди, а если человек не мог себе позволить ничего такого, то и из глины. Могли пожертвовать и что-то иное, если причина несчастья была точно неизвестна: отчего, например, умерли первенцы, египтянам было определить довольно трудно. Нередко жертвовали всё те же золотые или серебряные вещи с тем, чтобы гнев бога не коснулся жертвователя.

Египтяне, как видно, уже убедились: кем бы ни был Бог Моисея, шутки с Ним были плохи. Неискушённые в богословских тонкостях, простые люди могли считать Его каким-нибудь суровым духом пустыни, из тех, кому, по их понятиям, поклоняются кочевники. Как бы то ни было, надо было задобрить этого неведомого бога или духа: ведь смерть вошла в каждый дом, и неизвестно было, чего ожидать дальше. На Моисея и власти, и простые люди смотрели теперь как на спасителя, единственного, кто мог избавить страну от неминуемой иначе гибели.