Мысли вслух на23 Марта 2026

Порой нам кажется, что ненависть или просто враждебность возникают в результате раздоров. В сущности, думая так, мы пытаемся оправдать себя. Слово Божье утверждает обратное: источник вражды и раздоров находится в нашем сердце. Если в нём есть ненависть к собеседнику, то она обязательно прорвётся в раздорах, в разрыве отношений. А если в нас живёт любовь, то мы готовы прощать самые жёсткие и неприятные слова и поступки, даже не замечать грехов. Любимый человек для нас дорог несмотря ни на что, а у ненавидимого нет шансов даже на диалог. И дело не в обстоятельствах взаимоотношений, а в нас самих.

Мы привыкли связывать со страхом лишь отрицательные ощущения. Страх делает нашу жизнь невыносимой, связывает по рукам и ногам, парализует всякую инициативу; из-за страха люди кончают жизнь самоубийством, движимые страхом — убивают других. Страх — одно из самых ужасных следствий грехопадения, почти смерть. И вдруг говорится, что страх — это источник жизни, удаляющий от сетей смерти. Может быть, речь идёт о каком-то ином страхе?

Да, здесь есть уточнение: страх Господень. Чем он отличается, почему помогает жить? Все наши страхи — это опасение, что с нами произойдёт (или с нами сделают) нечто плохое. Отсюда возникает паралич или что-то ещё худшее, ведь «у страха глаза велики». Главное же библейское Откровение состоит в том, что Бог благ, Он есть любовь. Поэтому от Него можно ожидать только хорошего. Страх Господень не в том, что если мы сделаем или не сделаем чего-то, нам будет плохо, а в том, что если мы поступим неверно, то не произойдёт чего-то хорошего. А это уже совсем другое дело! Это освобождает, а не порабощает, это ведёт к полноте жизни. Более того, раз Бог всемогущ, то всего остального можно не бояться. И в этом — снова жизнь и свобода.

Но не случается ли с нами так, что и Бога мы боимся, словно грозы или пожара? Действительно ли мы верим в благость Божию?

Начиная свой рассказ о Сусанне, священнописатель очень точно и кратко описывает причины того, что вскоре произойдёт, того неправедного суда, на который решатся судьи. Он говорит о старейшинах, что они «извратили (букв. «вывернули наизнанку») свой ум и уклонили глаза, чтобы не смотреть на небо и не вспоминать о праведных судах (букв. «судебных определениях, постановлениях»)». С этого и начинается любой грех, а иногда и преступление.

Ум ведь полностью послушен нашему сердцу, нашей воле, и если воля направлена ко злу, то и ум начинает действовать соответственно. Он как бы выворачивается наизнанку. В самом деле: ведь не разум наш решает, почему одно хорошо, а другое дурно. Он лишь может подсказать нам, что надо считать дурным, а что хорошим соответственно той установке, которую даёт ему наша воля, руководствующаяся нами же установленной системой ценностей. И если воля прикажет разуму считать чёрное белым, а дурное — хорошим, разум исполнит всё и начнёт функционировать в инвертированном режиме, как бы вывернувшись наизнанку.

Но ведь старейшины были всё же людьми, несомненно, верующими и хорошо знавшими данный Богом Закон и заповеди. Вряд ли они всю свою жизнь были лицемерами: в сравнительно небольшой еврейской общине Вавилона все друг друга знали достаточно хорошо. Людей, известных своим двуличием и моральной нечистоплотностью, никто никогда не выбрал бы в старейшины и уж тем более в судьи. Тут очевидный и серьёзный духовный срыв.

И о причинах этого срыва священнописатель говорит совершенно ясно: упомянутые в книге старейшины «уклонили глаза», отвели свой внутренний взгляд от того, на что он должен был быть устремлён непрерывно: на Бога (слово «небо» в языке той эпохи иногда использовалось как синоним слова «Бог») и на Его Закон, которым они должны были руководствоваться. Опыт того, что называлось в те времена внутренним Законом (внутренней Торой) ведь и сводился к тому, что заповеди и данный Богом Закон переживались как внутренний императив, определявший всю жизнь человека. А тут произошёл явный сбой: на место этого внутреннего императива пришло нечто иное, связанное с вожделением женской красоты.

Вместо Бога воля оказалась направлена на страсть, которую стремилась удовлетворить любой ценой. А разум, полностью воле подвластный, нашёл способы это реализовать. Оно и неудивительно: ведь сделать жизнь человека нормальной может только Тот, Кто дал её человеку. А любые попытки найти эту норму где-то в другом месте могут привести только к духовной катастрофе. К греху, а иногда и к преступлению. И — главное — к утрате Бога. И собственного спасения.

Наступает момент, когда даже фараон понимает: надо что-то делать, иначе его страна не перенесёт обрушивающихся на неё одного за другим бедствий. Момент этот был для него весьма неприятным: приходилось соглашаться на то, на что соглашаться совсем не хотелось. Соображения были самые разные, включая и сугубо политические: отпускать большую массу людей куда-то в пустыню, где все эти люди останутся без надзора и контроля, было рискованно.

Фараон пытается найти выход: он хочет заранее договориться с Моисеем, сколько народу пойдёт с ним и кто именно. Моисей же, наоборот, не сообщает фараону никаких подробностей. Он просит отпустить всех и притом со скотом: ведь неизвестно, что именно из стада Бог выберет Себе в жертву. Такой ответ насторожил фараона: он тут же предположил, что Моисей замышляет что-то нехорошее.

Тут, как в капле воды, отражается та всеобщая проблема, проблема изначального взаимного недоверия, которая отравляет жизнь падшего человека. Глядя на других, оценивая их планы, вникая в их замыслы, мы всегда склонны предполагать худшее. Моисей действительно собирался в конце концов увести свой народ из Египта — это правда, но он едва ли лгал фараону относительно своих намерений на тот момент, когда о них говорил.

Судя по тому, как развивались события в дальнейшем, можно думать, что решение уйти из Египта и уже не возвращаться назад было принято Моисеем лишь тогда, когда стало ясно, что фараон не примет народа в его новом духовном качестве, в том качестве, которое он обрёл бы после заключения союза-завета с Богом. Будь оно иначе, не исключено, что даже после заключения завета на Синае евреи могли бы уйти из страны не сразу: ведь, уйдя так неожиданно, как они ушли, беглецы оказались совершенно не готовы ни к жизни в пустыне, ни к пути за Богом.

На подготовку надо было время, которое вполне можно было бы, при других обстоятельствах и при другом отношении властей к происходящему, провести и в Египте. Позиция фараона, однако, сделала такой вариант развития событий совершенно невозможным. Когда фараон прямо запретил Моисею являться к нему на глаза и возвращаться к вопросу, который Моисей перед ним поставил, пророк понял: время просьб кончилось, теперь всё пойдёт иначе, по другому сценарию.

«Этот сын твой», — говорит старший сын. Младший сын отказался от сыновства тем, что потребовал себе часть имения, как если бы отец уже умер, и жил так, как если бы отца не было, как если бы он не был сыном тому, кто умеет любить. Старший сын этого не делал, жил при отце, выполнял всё, что отец просил его делать. Может быть, он даже по-настоящему любил отца. Но, как сказал один священник в проповеди о блудном сыне, отказываясь от своего брата, не желая назвать его братом, старший сын отказывается и от отца, он так же лишает себя сыновства, как до этого — младший. Ведь если младший теперь — сын, «этот сын твой», а он не считает его братом, он тем самым перестаёт быть сыном.

Выходит, что только нелюбовь к ближним лишает нас возможности быть детьми Божьими. И именно любовь делает нас Его детьми, так как любовь — семейная черта святых. Святой — тот, кто принадлежит Богу, а Бог есть любовь.

Если Бог – слуга, то и благодарить незачем. Но Моисей и народ, который он ведёт за собой, воспринимают Бога как Владыку всего. Они поклоняются Ему, создавшему мир. Но, главное, они осознают, что Бог — свободен. Он может не ответить на молитву или ответить так, как человек не хочет. У Него свой ответ на все вопросы. И благодарность Богу, Который Един, Имя Которого свято. Благодарность, хвала и радость – это то, что отличает избранный народ от язычников, которые живут рядом с ними.