Мысли вслух на30 Марта 2026

Интересно, можно ли раскаяться и очиститься от греха просто так, на всякий случай? Что это — лицемерие? Едва ли: фарисеи были людьми глубоко религиозными, которые вряд ли позволили бы себе откровенный обман. Но что же тогда вызывает гнев Иоанна? Гордыня? Уверенность пришедших в том, что уж они-то, потомки Авраама, недостойными Царства быть не могут по определению? Наверное, да. Гордыня ещё никогда никому не приносила духовной пользы. И всё же дело, видимо, не только в этом.

Зачем могло бы понадобиться очистительное омовение (а совершаемые Иоанном «крещения» были именно очистительными омовениями) тому, кто был уверен в собственной безгрешности? Ведь иудаизм той эпохи не знал такого понятия как «первородный грех», грех для иудея евангельской эпохи был чем-то очень конкретным, и грешником считался лишь тот, кто такой грех совершил, а не всякий человек по определению, как мы считаем сегодня. Зачем же не согрешившим очищаться? Как видно, именно на всякий случай. А вдруг этот странный, так похожий на древних пророков, проповедник прав? А вдруг нужно ещё одно очищение, чтобы быть достойным грядущего Мессии? А вдруг… Словом, одно лишнее омовение, во всяком случае, не повредит.

Вот только духовная жизнь — не религиозный обряд, здесь ничего не делается «просто так» и «на всякий случай». Так же, как не бывает «веры на всякий случай». Она есть, или её нет. Третьего не дано.

Сегодня мы читаем весьма хорошо известную историю о том, как Иаков хитростью выманил у своего отца Исаака благословение, по человеческим законам «полагавшееся» старшему сыну, Исаву. Она продолжает ещё более известный рассказ бытописателя о продаже первородства за чечевичную похлёбку. Иаков обманывает своего отца, чтобы получить его благословение, чтобы стать наследником завета с Богом.

Обращаясь к Моисею, Господь называет Себя: «Я — Бог Авраама, Исаака и Иакова». Но по законам, по крайней мере — по человеческим законам, должно было бы звучать: «Бог Авраама, Исаака и Исава»... В чём же дело? Неужели Бог одобряет обман собственного старого полуслепого отца, в результате которого Иаков становится наследником завета? Неужели?..

Такого рода смутительные вопросы появляются у большинства людей, читающих эту историю. Но Бог не может одобрять неправды, и, надо полагать, не обман находит в действиях Иакова Божье благословение. Наиболее разумным представляется предположение о том, что есть главное качество Иакова, отличающее его от Исава: ему, Иакову, этот завет нужен позарез. Исаву же, насколько можно судить по рассказу бытописателя, Бог и завет, в сущности, безразличны. Блага, причитающиеся по завету, ещё могут заинтересовать его, он подходит к завету прагматически; Иаков же решается даже на обман, лишь бы не быть отторгнутым от завета с Богом.

Возможно, мы призваны подражать не тому, как Иаков добивается благословения, а тому, насколько сильно оно ему нужно. Ведь «по праву» мы, конечно, должны считаться участниками Нового Завета — по праву крещения или ещё по какому-нибудь праву. Но, включая этот отрывок в число чтений Великого поста, Церковь, возможно, предлагает нам простую мысль о том, что, если полагаться на то, что принадлежит по человеческому праву, можно лишиться всего. Бог приветствует не таких, как Исав! Ему нравится Иаков (конечно, с поправкой на то, что ложь противна Ему)! Потребность в Боге — вот главное, чему мы здесь могли бы поучиться.

И ещё обращает на себя внимание некоторая странность в логике бытописателя. Разве не могли бы оба брата наследовать благословение? Разве не мог бы Исаак благословить обоих? В конце концов, разве не мог бы Бог через Исаака благословить обоих? Вероятно, на все эти вопросы можно было бы ответить утвердительно.

Но Исаак не робот. Его представления о завете и наследовании благословения не могут быть изменены «мановением руки». Он не пассивное звено в передаче благословения, и Бог нисходит до того, чтобы обращать на это внимание. Возможно, с иной точки зрения позиция Исаака покажется «слишком узкой». Но Бог применяется к ней настолько, насколько это возможно. Это поразительный факт, о котором необходимо помнить, чтобы не преувеличивать роль своих представлений.

Вообще-то совершенно разумная мысль: не тратить деньги на какие-то символические действия, а пойти и раздать нищим. А Иисус почему-то одобряет этот жест, не приносящий никакой практической пользы...

Почему Мария помазывает ноги Иисуса и вытирает своими волосами? Ведь совершенно очевидно, что она ни секунды не думала о погребении Его. Наверное, если бы мы спросили её, зачем она это сделала, она не смогла бы ответить. Но Иисус не спрашивает. Он без слов понимает главное: она сделала это из любви. И всё остальное уже не имеет значения — даже безумный поступок, совершённый из любви, прекрасен и драгоценен; более того, такой поступок обретает более глубокий смысл, чем мог представить себе человек, совершающий его.

Но есть одно маленькое примечание: всё это действительно лишь для тех случаев, когда движущая сила — любовь и только любовь. Как только появляется какой-то другой мотив — бессмысленный поступок остаётся бессмысленным.

У тестя Моисея явно большой опыт управления. Неслучайно именно он советует Моисею создать первый в истории народа управленческий аппарат. Можно подумать, что речь тут идёт лишь о желании Моисея переложить часть груза управления народом на других. Оно и понятно: зачем ему лично решать каждое дело, разбираться в каждой возникшей проблеме? Его задача — пророческое служение, он должен быть посредником между Богом и народом, раз уж народу нужен посредник. Остальное можно поручить другим.

Между тем на самом деле всё сложнее. Помимо облегчения бремени самого Моисея, тут налицо и попытка сделать народ хоть сколько-нибудь ответственным за собственную жизнь и за свои дела: ведь начальствующие над народом выбираются им самим. Моисея никто не выбирал, он вождь, поставленный Богом. Ему можно предъявить любые претензии, ни за что при этом не отвечая: ведь он, Моисей, сам инициатор всего, что делает. Его ведёт Бог — вот пускай он и решает свои и наши проблемы с Богом, а мы подождём.

Теперь же всё меняется: новых начальников народ выбирает себе сам. Теперь уже не получится полностью снять с себя ответственность: выбирающий всегда отвечает за тех, кого выбирает. Кроме того, теперь и неповиновение этим выбранным начальникам становится, как минимум, для всех очевидно непоследовательным. Сначала самим выбрать себе старших, а потом игнорировать их указания, не слушать распоряжений, просто ими пренебрегать? Хоть сколько-нибудь нормальный человек в таком случае просто сам перестанет уважать себя, да и окружающие едва ли станут относиться к нему всерьёз.

Речь, таким образом, идёт об обучении самой элементарной ответственности, ответственности, связанной с властью, с её делегированием, с осознанным повиновением тем, кого сам же выбрал себе в начальники. Не всегда, конечно, всё тут идёт гладко, но на ошибках учатся, а научиться ответственности по-другому невозможно. Народу ведь ещё придётся обустраивать обещанную ему Богом землю — там наработанный таким образом опыт очень пригодится. Без него сколько-нибудь нормальной жизни на данной Богом земле не устроить.

Ответ Спасителя на вопрос о вечной жизни одновременно прост и сложен. Прост потому, что ничего нового Он не предлагает. Всё тот же старый, хорошо известный путь Торы — внешней и внутренней, путь соблюдения заповедей. То, что спрашивающему знакомо с детства. А вот дальше — неожиданное требование: раздать всё и идти за Ним, за своим Учителем. И тут спрашивающий останавливается. К такому шагу он не готов. А Иисус говорит о богатых, которым трудно войти в Царство. О каком богатстве тут речь? Спрашивающий был богат материально. Но вот апостолы — не богачи, а им всё же не по себе. Кто же может спастись?

Они, кажется, поняли Учителя правильно. Оставить всё — это не только о материальном. Ведь понятие бедности в яхвизме (как и в иудаизме эпохи Второго Храма) было весьма многогранным. Уже Исайя Иерусалимский о бедности говорил скорее как о духовном состоянии, чем как о материальном положении. И себя самого он считал бедняком, будучи придворным и аристократом высшего круга. Бедность — значит оставить всё. Вопрос Иисуса, обращённый к интересующемуся вечной жизнью: а сможешь ли ты оставить всё? И вопрос Петра: вот, мы всё оставили; что дальше? Тут дело уже не в имуществе.

Тут речь о том, чтобы отказаться от собственной жизни. Не от физической жизни — отказаться от неё означает отказаться лишь от конкретной формы собственного существования. Отказываться приходится от себя, а не от своей жизни. От того самого себя, который, как верит большинство религиозных людей, никуда не денется, даже если отнять земную жизнь. Вот от этого себя и приходится отказываться. От отдельной жизни, отдельного существования. И от всего, что с ним связано, что его определяет. От всего, что можно охарактеризовать словом «моё». А то, что остаётся, — настоящее, чистое «я», которое и заметить-то удаётся не сразу, — это чистое «я» обретает другую, новую жизнь.

Входит в иной поток, бесконечно более мощный и чистый по сравнению с прежним. Где нет ничего своего в узком, земном смысле слова, но где каждому «я», каждому из нас начинает принадлежать вся полнота жизни большого Божьего мира, жизни Царства. Но для этого надо разжать волю, которой мы держимся за наше нынешнее подобие жизни. Это ведь именно она, судорожно сжатая воля, привязывает нас к жизни мира сего. И разжать её куда сложнее, чем разжать руку, держащуюся за верёвку, когда висишь над пропастью. Но иначе ничего не получится. Иначе — вечная привязка к подобию жизни, которое будет бесконечно истощать нашу душу и наше тело. И никакой свободы. А значит, и никакого Царства.

Перед нами уголовный кодекс. Даже по нынешним меркам он гораздо либеральнее и милосерднее существующих законов многих стран. Непредумышленное убийство в нём не карается смертью, месть не может предъявлять свои права на невольного убийцу. Виновный может рассчитывать на убежище, на выплату штрафа. Отменено существовавшее правило умножения наказания.

Чем дальше мы продвигаемся в изучении Закона Ветхого Завета, тем чаще встречаемся с предписанием прощать причинившему зло. Только умышленное убийство карается смертью; по свидетельству исторических источников, остальные правонарушения постепенно сводились к уплате выкупа.