Мысли вслух на13 Апреля 2026

Сравнение учения или наставления с проливающимся на сухую землю дождём, с живительной влагой является общим местом соответствующего рода гимнографии, притом гимнографии не только библейской. Конечно, представители любой духовной или религиозной школы, как правило, рассматривают своё учение как источник жизни и истины. Но в данном случае речь идёт не о конкретных людях, не о Моисее или Аароне, а о Торе, о данном Богом откровении. А потому и традиционные слова начинают звучать иначе, по-новому.

Ведь Тора — не только законодательство, это ещё и соответствующий законодательству образ жизни, а также духовное состояние, позволяющее такой образ жизни вести. И если формально придерживаться тех норм закона, которые предписывает Тора, можно и своими силами, то сделать свою жизнь соответствующей Торе до конца и в полноте падший человек не может в принципе: ведь для этого ему пришлось бы безусловно избегать любого греха, потому что каждый грех является так или иначе нарушением какой-нибудь из десяти заповедей и какой-нибудь (обычно не одной, а нескольких) норм Торы.

Тогда-то и становится понятно, что соблюсти Тору до конца и стать праведником можно лишь, если Тора станет не просто сводом законов, а живым откровением, которое Бог даёт тем, кто хочет идти путём праведности, здесь и теперь, что она и есть именно откровение в первую очередь, а законодательство и моральный кодекс уже потом. А если речь идёт об откровении, то и понять Тору, как видно, возможно лишь в контексте откровения, меняющего всю жизнь человека. А Тора становится, выражаясь современным языком, алгоритмом этих перемен. И, по слову апостола, «детоводителем ко Христу».

В Евангелии от Иоанна о служении Иоанна Крестителя сказано совсем немного. Это кажется особенно странным, если вспомнить, что автором его является человек, который, прежде чем пойти за Иисусом, некоторое время был учеником Иоанна Крестителя. Но, с другой стороны, быть может, именно поэтому евангелист не считал нужным говорить много о личности Иоанна: вероятно, не только ему самому, но и его ближайшему окружению она была достаточно хорошо известна, так что писать об Иоанне Крестителе много необходимости не было. Нужно было выделить в его служении главное, а главным было то, как сам Иоанн Креститель определял смысл своего служения, выражая его словами Исайи: приготовить путь Яхве. Тем самым пророк хотел сказать, что его задача — приготовление народа к приходу Мессии. А приготовиться к Его приходу означало, как свидетельствовал сам Иоанн Креститель, омыться, очиститься от греха.

Конечно, в призывах пророка можно увидеть нечто, напоминающее многочисленные в те времена братства тех, кого историки религии называют «эмеробаптистами», «постоянно омывающимися». Такими были и ессеи, практиковавшие регулярные очистительные омовения. Если в традиционной иудейской практике омовение всегда было связано с очищением от конкретного совершённого человеком греха, то ессеи (включая кумранитов, с которыми Иоанн, по-видимому, был связан в молодые годы) делали это регулярно, считая, что оскверняет человека сама жизнь.

Но сходство в данном случае было лишь внешним: в отличие от «постоянно омывающихся», Иоанн не считал, что очищение — процесс бесконечный. Он лишь был уверен, что очиститься до конца человек сможет только тогда, когда сила Божия полностью преобразит его природу. И ещё он был уверен, что грядущий Мессия сумеет это сделать. А своей задачей пророк, как видно, считал напоминание о том, что одной религиозности недостаточно и что человек, считающийся, согласно традиционным представлениям, чистым и вполне благополучным, в глазах Божиих таким не является. А потому нужно быть готовым к тому, чтобы сделать следующий шаг на пути противостояния собственной греховной природе. Шаг, открывающий путь в Царство.

Реакция иерусалимской христианской общины на конфликт апостолов с храмовой верхушкой очень интересна и показательна. Никто, как видно, не усомнился в том, что конфликт этот стал продолжением другого конфликта, конфликта Самого Спасителя с религиозными лидерами Синагоги и всё с той же храмовой верхушкой, приведшего Его на крест. Сбывалось то, о чём говорил им Иисус: их, Его последователей, будут гнать свои. Проще всего было бы интерпретировать этот конфликт как религиозный, как конфликт нарождающейся христианской религии с иудаизмом. Но при ближайшем рассмотрении картина несколько меняется.

Во-первых, конфликт случился по поводу вопроса о священных именах, точнее, о том, можно ли считать имя Иисуса священным, таким же, каким считалось, например, имя Яхве. Это вопрос духовной практики, духовной жизни, а не религии как таковой. На собственно религиозную жизнь то или иное его решение особого влияния оказать не могло, разве что христиане могли ввести в своей среде практику молитвенного призывания имени Иисуса. Но в целом жизнь Синагоги это бы изменило мало и было бы заметно, скорее всего, лишь самим христианам.

Не был этот конфликт религиозным и в другом смысле. Дело в том, что христиане вообще не стремились к созданию какой-то особой религиозной традиции: первое и второе (а возможно, и третье) поколение их в религиозном отношении вполне удовлетворял иудаизм. Синагоги у христиан, правда, были свои, но они практически не отличались от всех остальных. Лишь хлебопреломление христиан отличалось от собственно иудейского: они всегда совершали его, призывая имя Иисуса.

Первоначальное христианство вообще не было религией. Это было сообщество людей, стремящихся встретить Христа и обрести Царство. И с этим была связана суть конфликта между апостолами и храмовой верхушкой, которая отстаивала именно религию, традиционные религиозные институты, сама представляя главный из них. Речь шла о конфликте Царства и его жителей с религией, её установлениями и её институтами как таковыми, а не о конфликте двух религий.

И этот конфликт не завершился с разгромом в 70 г. Храма: ведь религиозные институты не исчезли вместе с ним. Наоборот: само христианство в своей истории породило множество христианских религий и религиозных институтов. Наверное, потому и остаются актуальными на все времена слова Спасителя о неизбежности гонений от своих: Царство ведь больше любой религии, и жители Царства всегда будут для людей, ограничивающих себя религиозными рамками, чужими среди своих.

Сегодняшнее чтение посвящено двум темам, напрямую между собой, казалось бы, не связанным. С одной стороны, речь идёт о суде и о том, что последователям Христа лучше было бы не выступать в роли судьи (ст. 1-5). С другой стороны, Иисус прямо советует Своим ученикам просить у Отца всего, в чём у них может возникнуть нужда (ст. 7-11). А предваряют этот совет слова о бережном отношении к святыне (ст. 6). На первый взгляд, речь идёт о вещах совершенно разных; но если вдуматься, можно заметить, что и здесь Иисус снова говорит о Царстве. В самом деле, ведь если и возможно человеку «не судить», то только и именно в Царстве.

В нашем падшем мире любая оценка почти автоматически становится не только суждением, которое нам разрешено, но и осуждением, которое запрещено. А оценка без осуждения возможна лишь в Царстве, где иной оказывается сама среда, внутри которой происходит общение. В такой среде можно сравнивать себя с другими, не выясняя при этом, чья ступенька на иерархической лестнице выше. И не потому, что все в Царстве вдруг становятся одинаковыми, а потому, что сама лестница там теряет своё значение. В полноте Царства каждый обретает свою собственную полноту, данную ему Богом, и тогда столь привычное нам в нашем мире сравнение становится бессмысленным.

Но как добиться такого видения в нашем падшем мире? Очевидно, лишь сохраняя то Царство, которое даётся каждому последователю Христа уже сейчас, в этом мире. Не случайно напоминает Спаситель о необходимости хранить святыню в чистоте, не оскверняя её ничем нечистым (ст. 6). «Псы» и «свиньи» упоминаются здесь не случайно: речь идёт о нечистых животных, которые в Библии нередко становятся символом нечистоты как таковой.

И призыв относиться к людям так, как мы хотели бы, чтобы они относились к нам (ст. 12), тоже напоминает о Царстве. Казалось бы, перед нами всего лишь хорошо известное «золотое правило» этики, но это всё же не совсем так: ведь речь идёт не о том, чтобы относиться к людям так же, как они относятся к нам, а о том, чтобы относиться к ним так, как мы бы хотели, чтобы они к нам относились. В таком случае становится очевидно, что относиться к людям мы можем только с любовью и, уж конечно, без осуждения: ведь едва ли найдётся кто-нибудь, кто не хотел бы, чтобы его любили, или хотел бы, чтобы его осуждали, даже если этот кто-то и понимает, что любить его особо не за что, а осуждать как раз есть за что. Тут-то и становится понятно, что в нашем падшем мире такое невозможно. Но невозможное здесь становится возможным в Царстве.

Если же мы относимся к ближним именно так, как заповедал нам Иисус, значит, Царство уже стало для нас реальностью, а тогда и просить мы можем так, как просят в Царстве, где Бог даёт не меряя. И дело не в том, что, пока мы здесь, Он не может нам дать всего, что мог бы дать там. Просто в Царстве, научившись отдавать без остатка и в полноте, мы и принимать тоже научимся в полноте — так, как отдают и принимают в Царстве.

Утром Воскресения первыми пришли ко гробу женщины. Считается, что женщинам, согласно нравам того времени, в меньшей степени, чем мужчинам, угрожала расправа за выражение сочувствия казнённому, поэтому они и не опасались приходить на Его могилу. Пусть даже так, не будем на этом основании умалять степень их любви и преданности Учителю. Есть сила открытая, видимая сразу и бесспорная, но есть и другая сила, проявляющаяся в кажущейся слабости. Много раз «слабый» пол оказывался сильным именно в тех ситуациях, где требовалась именно такая сила, совершающаяся в немощи.

Но и откровенная сила, требуемая от мужчины, не отвергается. Мы видим Петра, преодолевшего временное отступничество, и снова узнаём его характер, его решимость и порывистость. Силы возвращаются к нему.

Противники христианства называют его религией слабых. Нет, христианство делает слабых сильными и само является источником силы. Только это не та сила, которая, подобно культуристу, щеголяет накачанными мышцами. Сила веры не сразу заметна и часто не принимается в расчёт. Голиафу ведь тоже не приходило в голову, что его одолеет скромный юноша Давид, не обладавший богатырской мускулатурой.

Что такое народ Божий? И что такое его история? Мы привыкли смотреть на эту историю глазами обычного земного человека. Мы знаем историю. Знаем, что народ Божий — это еврейский народ. Знаем, что отцом его был Авраам, а великим пророком, выведшим его из Египта, — Моисей. Знаем, каким был путь еврейского народа из Египта в обещанную Богом землю. И нам кажется, что иначе и не могло быть. По-своему мы правы: история сослагательного наклонения не знает.

Но это в нашем мире. В мире падшем и потому ограниченном. А вот в большом Божьем мире, который всегда оставался Его Царством, всё иначе. Там альтернатива возможна. Наша история там существует не в силу какой бы то ни было необходимости — социальной, политической, экономической или какой-нибудь ещё, — а благодаря выбору и решению Бога. Решению, которое учитывает также и свободный выбор людей. Тех людей, к которым обращался Бог, желая сделать их отцами и духовными вождями народа. Тех людей, которым Он даровал Тору. Тех людей, которые, пока Моисея не было рядом, делали каждый свой выбор: участвовать в поклонении тельцу или нет.

Поэтому в большом Божьем мире всегда возможны варианты. Ничто не предопределено. Всё всегда можно начать сначала, в том числе и историю народа Божия. Богу возможно всё, но Он смотрит на человека. На его выбор.

Бог говорит Моисею: ты видишь, эксперимент провалился. Или вот-вот провалится. Народу был дан шанс, но он не сумеет им воспользоваться — это уже видно. «Твоему народу», — подчёркивает Бог, обращаясь к Моисею. Твоему, а не Моему: Мой народ вокруг тельца не пляшет. Так, может быть, — говорит Бог Моисею, — начнём сначала? Например, с тебя: ты Мне верен, ты Меня знаешь, и Я знаю тебя. От тебя с Моей помощью получится другой народ, ему также будет дан шанс; и, может быть, этот другой, от тебя произошедший народ воспользуется им лучше нынешнего?

Но Моисей не хочет бросать начатое. Он говорит: а как же Твой план? Ведь это свидетельство для всего мира. Неужели провал? Давай всё же попробуем ещё. Так говорит Моисей Богу. И Бог соглашается со Своим пророком. И история народа Божия продолжается. А люди внизу подумали: Моисей уладил дело. Дорогой ценой — убиты все отступники, — но уладил. Так видно с земли. А с неба иначе. Но об этом из современников Моисея знал лишь он один. И, может быть, те немногие, кому он решился об этом рассказать. А теперь знаем и мы. Остаётся только выбрать.