Мысли вслух на12 Января 2026

Характеризуя народ Божий с самого начала его истории, автор Книги Второзакония вкладывает в уста Моисея очень жёсткие слова, этот народ характеризующие. Конечно, читая их, можно вспомнить многое: и то неверие в успех, которое демонстрировал народ ещё в Египте, и историю с золотым тельцом, и отказ от вполне возможного сразу же после Исхода завоевания обещанной Богом земли.

А ещё — тот постоянный ропот и недовольство, то постоянное желание повернуть назад, в Египет, которые сопровождали народ во всё время его пути из Египта в Трансиорданию. Да и дальнейшая история, история жизни на обещанной Богом и завоёванной народом с Божьей помощью земле, отнюдь не изобиловала ни верностью Богу, ни послушанием Ему.

В сущности, на всём протяжении допленного периода верные в народе Божием составляли не большинство, а меньшинство. Приходится признать, что вся история народа действительно подтверждает приведённые слова Торы. Но тогда встаёт естественный вопрос: почему же при всём этом еврейский народ всё же остаётся народом Божиим? И почему, если он народ Божий, духовный путь его оказался столь извилист?

Конечно, Бог с самого начала хотел видеть Свой народ общиной верных. Вот только добиться этого оказалось непросто: потребовалась историческая переплавка в Вавилонском котле для того, чтобы достичь цели.

И всё же еврейский народ оставался народом Божиим на всём протяжении своей истории: ведь тот союз-завет, который заключил с ним Бог, оставался ненарушимым, по крайней мере, со стороны Бога. Да и в народе всегда сохранялся, выражаясь пророческим языком, остаток, который хранил верность Богу даже тогда, когда, рассуждая по-человечески, в этом не было никакого смысла. А действовать по-другому было невозможно.

Конечно, Бог в любой момент мог бы начать всё сначала, Он в любой момент мог начать новую историю другого союза с другим народом. Но нет никаких гарантий, что эта другая история была бы лучше той, которую мы знаем: ведь дело происходит в падшем мире, и тут уж ничего не поделаешь, если только поставить себе целью не пересоздавать мир заново, а спасать тот, который есть. И Богу остаётся только действовать так, как Он и действует, осуществляя Свой план с теми людьми, какие есть. А попутно готовить Свой народ к решению тех задач, которые ждут его впереди.

Сегодняшний отрывок очень популярен у налоговых инспекторов: его обычно приводят в доказательство того, что налоги нужно платить, что этого требует от нас Сам Спаситель. Между тем, в тексте отрывка ничего не говорится о необходимости платить налоги. Вопрос не в том, нужно ли их платить, а в том, можно ли это делать.

Такая постановка вопроса может показаться странной, но в Иудее евангельской эпохи были люди, считавшие отступником каждого, кто хоть как-то сотрудничал с римской властью, на которую они смотрели, как на оккупационную. А уплата налогов с их точки зрения была, разумеется, формой такого сотрудничества. Конечно, речь идёт о представителях маргинальных, по сути, экстремистских движений, сторонников священной войны, которых, однако, в те времена в Иудее было не так мало.

И вопрос был несомненно провокационным: ответить на него положительно означало оказаться в глазах крайних коллаборационистом, ответить отрицательно было равнозначно призыву к мятежу со всеми вытекающими последствиями. По отношению к «своим» действовали по принципу «вы не спрашиваете – мы не отвечаем», но Иисус, очевидно, «своим» для спрашивающих не был.

А отвечает Он на вопрос совершенно неожиданным образом, сбивая тех, кто хотел сбить и запутать Его. Смысл притчи о денарии (а это именно притча) вполне прозрачен: Царство не определяется социальными реалиями и не обретается на путях политической борьбы. Если власти империи получат свои налоги, для Царства этот факт ничего не изменит. Уплата налогов для Царства безразлична: ведь Царство не купить ни деньгами, ни подчинением земным властям и человеческим законам. Равно, впрочем, как и неподчинением этим властям и этим законам.

Сегодня мы читаем в Евангелии от Марка о призвании учеников и их ответе на это призвание. Речь идет далеко не о способности к спонтанным поступкам: видимо, эти четверо уже были знакомы с Иисусом (так можно понимать Ин 1:35-51). Мы ведь и сами не впервые читаем эти строки. Здесь удивляет другое — как кратко говорит об этом евангелист. В самом деле, призвание, обращение — только самое начало пути. Гораздо подробнее будет рассказано о словах и делах Иисуса, о колебаниях и отречении учеников, о радости Воскресения. Но, с другой стороны, не будь этого эпизода — не было бы и всего Евангелия. Что было бы, если бы никто не пошел за Иисусом?

В наше время действие Христа в этом мире продолжается. И ученики, без которых ничего бы не было, на сей раз — мы. Поэтому сегодня нам так важно еще раз осознать, что Господь нас позвал за Собой и — найти в себе смелость вылезти из лодки и пойти вслед за Ним.

В Евангелии есть удивительный рассказ об «исцелении внутри воскрешения». Речь идёт о воскрешении дочери синагогального старосты («начальника синагоги») и — как бы попутно — об исцелении женщины, на протяжении многих лет страдавшей некой неназванной болезнью с кровотечением. Казалось бы, ничего общего, кроме совпадения по времени, в этих событиях нет. На самом деле, однако, их объединяет одна общая черта, не сразу бросающаяся в глаза.

Вот женщина, боящаяся признаться в том, что она прикоснулась к Иисусу. Нам сегодня такой страх может показаться непонятным, но в те времена он был вполне оправдан: ведь тут кровотечение, человек, страдающий кровотечением, согласно нормам Торы считается нечистым, прикосновение к такому человеку оскверняет, а женщина между тем прикасается к Учителю, рискуя Его осквернить, если… если только она не исцелится. Тут или исцеление — или очень серьёзный проступок на грани преступления. Нечто похожее и с дочерью старосты: пока человек жив, его можно и нужно лечить, если только это возможно, но если он умер, прикосновение к его телу оскверняет.

Традиционные яхвистские представления сводятся, коротко говоря, к пониманию, что человека оскверняет всякое соприкосновение с чем бы то ни было, уменьшающим меру полноты его жизни. Всякий раз, когда, выражаясь современным языком, налицо торжество энтропии, человек оскверняется потому, что участие (вольное или невольное) в таком процессе несовместимо с другим процессом, всегда протекающим в Божьем присутствии — с процессом освящения.

Иисусу же удаётся всякий раз обратить энтропию вспять, заставить её отступить, даже там, где она, казалось бы, торжествует необратимо, как в случае физической смерти. Для Царства нет никакой скверны — само присутствие его силы, его дыхания скверну уничтожает, делая принципиально невозможным процесс осквернения. Такова всё превосходящая жизнь Царства, которую несёт в Себе Иисус. Единственная возможность оскверниться перед лицом Христа и Царства — остаться в пространстве собственного, сознательно совершаемого греха, но это уже другая история.

Вся суть Торы сводится к одному: любить Бога от всего сердца и от всей души, идти по жизни тем путём, который Он открыл человеку, и бояться Его. Речь, конечно, идёт не о том страхе наказания или вечных мук, которые нередко возникают в уме читающих Библию, когда они видят эти строки. В данном случае скорее надо было бы говорить о том священном трепете, который знаком каждому, кто переживал близость Бога, трепета, возникающего при встрече лицом к лицу конечного с Бесконечным. С этого священного трепета начинаются правильные отношения человека с Богом — такие, которые в конце концов могут сделаться глубокими, прочными, устойчивыми и осознанными.

Понимание человеком своего места перед Богом становится основой всего последующего духовного пути. Путь же этот начинается с сердца. Сердцем в Библии называется обычно то глубинное духовное «я» человека, которое делает возможными самосознание и свободу воли, а значит, и самоопределение человека перед Богом и людьми.

Именно там, в сердце, в глубине духовного «я» человека совершается обращение к Богу — иначе оно остаётся лишь интеллектуальным выбором или эмоциональным переживанием, которые не могут определить человеческую жизнь полностью и по-настоящему. Это глубинное обращение, в свою очередь, меняет всю внутреннюю жизнь, то, что в Библии обычно называется душой. Нельзя любить Бога сердцем и не любить Его душой: ведь тогда вся жизнь человека окажется раздвоенной, он станет двумя разными людьми в одном теле.

Тут особую роль начинают играть заповеди: понятые как внутренний духовно-нравственный императив, как интенции, обращённые Богом к человеку, заповеди становятся своего рода духовным скелетом, придающим его жизни форму и образующей её твёрдое, неизменное ядро, которое может выстроить всю жизнь, как внутреннюю, так и внешнюю. Что же касается законов («постановлений»), то они важны как опыт практического следования заповедям в конкретных жизненный обстоятельствах, без которого жизнь с Богом невозможна: ведь жить с Ним надо уметь не только в лесной келье или в горной пещере, но и в большом городе (или в небольшом селении), среди людей, с которыми придётся иметь дело и выстраивать отношения. Таков путь Торы, каким видит его Книга Второзакония.

Десятая глава Книги Бытия целиком посвящена описанию расселения по земле потомков Ноя. В известном смысле она напоминает допотопные генеалогии, но с одним существенным отличием: тут всё-таки есть некоторая географическая привязка, по крайней мере, можно говорить о ближневосточном регионе как о территории, которую занимают потомки Ноя. Такая локализация не должна удивлять: потоп ведь, хоть и называется в Библии всемирным, на самом деле описан как событие более-менее локальное, связанное всё с тем же ближневосточным ареалом. Да и весь Пролог Книги Бытия имеет в воду именно Ближний Восток по преимуществу; территория, к примеру, «на Восток от Эдема», куда отправляется Каин после убийства им своего брата, как бы выводит его за пределы Божьего мира — а ведь Эдем, если следовать священной географии Пролога Книги Бытия, находится в Месопотамии. Восточная граница Месопотамии — это уже граница Божьего мира.

Удивляться тут нечему: речь идёт не о земле в целом, а о конкретной ойкумене, о территории, которая носителями той или иной цивилизации воспринимается как своя, так, что они ощущают себя на ней если не дома (ойкумена вовсе не обязательно соответствует государственным границам), то, во всяком случае, в своём, хорошо знакомом мире. Для еврея VI в до Р.Х., когда была написана Книга Бытия, какой мы её знаем сегодня, ойкуменой была территория от Ионических островов на Западе до восточной границы Месопотамии на Востоке и от Малой Азии на Севере до Египта на Юге. Всё, что дальше — иной, чужой и чуждый, мир.

Если случается катастрофа в масштабах ойкумены, для её обитателей она становится всемирной, может быть, даже вселенской. Таких катастроф, которые влияли на весь ближневосточный цивилизационный регион, в древности было не так уж мало — отсюда предания о потопе, разумеется, всемирном. И заселение мира после потопа тоже происходит в масштабе ближневосточной ойкумены, что вполне логично.

Там, на Ближнем Востоке, начиная с эпохи первых великих цивилизаций, действительно обитали представители трёх крупных этнических (и, соответственно, языковых) семей: хамитской, семитской и арийской — последние являлись носителями языков индоевропейской семьи, и еще в первой половине прошлого века в научной литературе их называли яфетидами. Мир заново населяется после потопа, становясь иным и в то же время оставаясь собой — как всегда бывает после катаклизмов и катастроф.