Мысли вслух на1 Января 2026

Из уст как Моисея, так и других пророков не раз звучали слова о Яхве, Который Сам сражается за Свой народ в тех войнах, которые народу приходится вести. Так что же: Бог любит войну? И, значит, священная война — воистину дело Божие?

В яхвистской истории были времена, когда на дело смотрели именно так. В эпоху Иисуса Навина и Судей лидеры пророческого движения не сомневались в том, что священная война не только имеет право на существование, но что она прямо угодна Богу, Который благословляет тех, кто идёт истреблять врагов истинной веры, и не только благословляет, но и Сам выступает впереди Своей армии. Идея священной войны в начале духовного пути близка многим, неофиты нередко бывают весьма воинственны и нетерпимы, но в нормальном случае это проходит в процессе духовного взросления.

И всё же: неужели за словами Моисея и других пророков стоит лишь ограниченный историческими рамками человеческий взгляд? Библии такое несвойственно. В чём же тут дело?

Война — следствие человеческой греховности и одна из форм её проявления, с этим вряд ли станет спорить кто-нибудь из тех, кто внимательно читал Библию. Лучше было бы, если бы войн в мире не было вообще. Но в падшем мире так быть не может: чтобы было так, мир нужно было бы пересоздать заново, а Бог хочет спасти тот, который есть.

И для народа Божия было бы лучше, если бы он мог не участвовать ни в каких войнах: ведь даже вполне справедливая война всё равно является серьёзным духовным испытанием и на душу всегда действует разрушительно. Потому и Тора позволяет человеку, «слабому сердцем», отказаться от участия в войне: душа человека важнее его военных подвигов (речь, разумеется, идёт не о физическом сердце).

Но Бог хотел привести Свой народ на ту землю, которую Он ему предназначил, хотел ему её отдать. Без войны ни получить эту землю, ни удержать её было невозможно. Обойтись без войны было бы возможно лишь в том случае, если бы Бог решился поселить Свой народ где-нибудь за полярным кругом или вовсе на Луне, но это в Его планы не входило.

Поэтому народу Божию неизбежно пришлось бы воевать, хотя война — не Божий выбор. Он предпочёл бы обойтись вовсе без войны, но, если уж такой вариант развития событий никак невозможен, Ему оставалось лишь поддержать Свой народ в тех войнах, в которых этому народу придётся участвовать. Не только ради народа, но и ради того плана, в котором он должен был сыграть уникальную роль, которую никакому другому народу доверить было нельзя.

Евангелисты сообщают, что собеседник Иисуса был не только богат, но также молод (Мф. 19:20) и влиятелен («из начальствующих», Лк. 18:18). Но этот блестящий молодой человек не имеет покоя. Один вопрос мучает его — и он задает его Учителю.

Иисус знает, что Его ответ не обрадует юношу. Поэтому Он как бы говорит собеседнику: «Ты действительно считаешь Меня благим? Тогда прими Мое слово — благое слово благого Бога, хотя тебе оно благим не покажется». Очевидно, юноша считает, что исполнил все заповеди закона Моисеева (а не только те, что назвал Иисус). Итак, он богат, влиятелен, молод и благочестив. Но сам он почему-то не уверен, что этого достаточно. А Иисус знает, что этого недостаточно.

Иисус полюбил богатого юношу — и огорчил его. Иногда Божия любовь проявляется в том, что Он огорчает нас. Огорчает, чтобы у нас открылись глаза — и тогда есть надежда на спасение. Лучше нам на время «отойти с печалью», чем продолжать заблуждаться.

Ученики изумились потому, что поняли: даже этот прекрасный молодой человек еще не готов войти в Царство Божие. «Кто же может спастись?... Человекам это невозможно...». Петр пытается (хотя и не впрямую) спорить с Учителем: «А как же мы? Ведь мы исполнили то, о чем Ты говоришь — оставили все и последовали за Тобою». Петр еще надеется на себя; и его ждет испытание, которое сокрушит его самоуверенность (Мк 14:66-72). Как бы намекая на это, Иисус говорит: «Многие же будут первые последними, и последние первыми». Об этих словах Господа полезно помнить и нам.

La Vielle de Noël

Еще ничего не началось. Уже все прошло.
Из края в край мягкою мглой свет заволокло.
Влагою истекает туман – то дождь, то снег.
Не различить ни долин, ни гор, ни озер, ни рек.
Беззвучно подкравшись, из края в край
все дали застит одна,
Без образа, без красок и без границ белесая пелена.
В двух шагах ничего не видать, и в талом снегу утопает след
Этой безвестной четы, для которой
в гостинице места нет.
На лице бездны сызнова тьма, как было
до начала времен.
Все никнет в истому небытия, в туман и сон.
Как под снегом ель, как в логове зверь, дремлет воля и разум молчит.
Может, и бодрствует сердце любви, однако сама она
спит да спит.
Тихо и глухо за часом час, отуманено око
и ум незряч –
Пока чуткая полночь не различит младенческий плач.

(С.С. Аверинцев, Женева, 24.12.1994)
La Vielle de Noël – канун Рождества (фр.)

Мы привыкли к понятию святости. В народе очень любят молиться святым и тогда, при излишнем усердии, они превращаются в своего рода пантеон малых богов. Но вера не терпит всего, что сделано из привычки. Такой закристаллизовавшийся образ святости надо беспощадно разбивать. Можно вспомнить о том, что мы все святые в момент, когда причащаемся, ибо говорится «Святая святым».

Но можно вспомнить образ Иоанна Крестителя. Он первый среди святых, больший между рожденных женами (Мф 11:11), предел человеческой святости, в нем самым полным образом пребывает святость. Но все-таки «меньший в Царстве Небесном больше его» (Мф 11:11). Почему Господь говорит об этом? Именно, чтобы предостеречь нас создавать пантеоны. Именно потому образ Иоанна помогает преодолеть вышеописанную склонность к обожествлению небожественного, что молитвы к нему совсем не так распространены как, скажем, богородичные.

А если подумать, какие есть два особых человека, как бы возвышающихся над родом человеческим: Богородица и Иоанн Предтеча. Об этом говорит и деисусный ряд иконостаса любого православного храма. Но мы не привыкли молиться Крестителю. Может, стоит когда-то начать, с Божьей помощью, и просить его научить нас не создавать себе кумира (Исх 20:4)?

Книга Второзакония начинается с продолжительного исторического введения. В первой его части, в первой главе книги, особо упоминается избрание себе народом судей, которых Моисей благословляет на то дело, которое доверяют им соплеменники. Тут налицо связь между Божьей волей, Божьим планом и его осуществлением, с одной стороны, и человеческой свободой, а вместе с тем ответственностью, с другой. В самом деле: что означало избрание себе народом судей, которым предстояло разрешать возникавшие споры? В первую очередь — ответственность перед Богом за сделанный выбор. Речь ведь идёт об обществе патриархально-родовом, где нет ни полиции, ни судебных исполнителей, которые могли бы исполнить принятое судьёй решение.

Исполнение могло быть только добровольным — или принудительным, но в таком случае заставить исполнить судебное решение того, кто не захотел бы ему подчиниться, пришлось бы соплеменникам и сородичам ослушника. Иначе судебное решение осталось бы неисполненным, и на место правильного судопроизводства тогда раньше или позже пришла бы анархия. Тут налицо прямая демократия без каких бы то ни было специальных институтов общественного принуждения, по крайней мере, в том, что касается судебной власти.

При этом судебная власть, созданная по инициативе Моисея, не была традиционной, она не была освящена и поддерживаема нормами обычного права, свойственного всякому родоплеменному обществу. Традиционные племенные институты были элементом традиционного же социального этоса, повиновение им предполагало следование известным социопсихологическим схемам и поведенческим моделям, не требуя осознанности. Институт же судей, предложенный народу Моисеем, в традиционные рамки не укладывался. Тут нужен был именно осознанный выбор и осознанная же ответственность за него. Ответственность в первую очередь перед Богом — Богом Моисея, Который становился теперь и Богом всего народа. Становился уже не только на словах, но и на деле — ведь и выбор судей, и повиновение вынесенным ими решениям были именно делом, делом свободных людей, реализующих перед Богом свою свободу.

На первый взгляд библейская Поэма творения может показаться текстом чисто мифологическим, многие именно так его и рассматривают — как древний миф, попавший в Библию потому, что других вариантов космогонии — учения о происхождении мира — в древности не существовало. Есть, наоборот, и такие читатели, кто уверен: библейская Поэма творения — история, которую надо понимать буквально, так, как она написана.

Что же имеет в виду автор поэмы? И когда она была написана? Общепринятым среди исследователей Библии сегодня является мнение, что эта поэма, как и весь так называемый Пролог Книги Бытия (первые одиннадцать глав книги) появилась в Вавилоне во времена Вавилонского плена. В эти времена люди знали о мире уже вполне достаточно для того, чтобы отказаться от мифологической его картины. Дело явно не в том, что у автора не хватало средств для описания той реальности, которую он хотел описать. Он просто использует традиционный язык так называемой космогонической поэзии своего времени — в его времена уже были поэмы, повествующие о происхождении и становлении космоса, и автор создаёт яхвистский вариант такой поэмы. Не случайно он начинает историю мира с Бога, творящего «небо и землю». Как бы ни понимать эти «небо и землю» (а понимали их очень по-разному), ясно одно: речь идёт о мироздании во всей его полноте и цельности.

Можно, разумеется, эту цельность разрушить — во втором стихе первой главы как раз и говорится о «земле», оторванной от «неба», о разрушенной цельности — тогда в мире появляется хаос. Точнее, в хаос погружается как раз оторванная от целого часть — она становится бесформенной и бескачественной («безвидной и пустой» Синодального перевода). Именно такой и становится «земля», оторванная от «неба», часть мироздания, отделённая от целого.

А затем разворачивается величественная картина творения — уже в пространстве и во времени, которые появляются вместе с самим творением. И творение это заключает в себе некую драму, которую автор поэмы не описывает прямо, но на которую намекает: вначале, в «первый день», творение всё пронизано светом — не физическим светом, а светом Божьего присутствия, которое в яхвистском духовном опыте нередко сопровождается сиянием. А вот на «второй день» в мире что-то происходит: на смену сияющему «единому дню» (именно так: единому, а не первому в череде других дней) приходит хаос. В мир врывается вода — та самая вода, которая упомянута в описании оторванной от «неба» «земли», вода как символ хаоса. Бог же преодолевает этот хаос, полагая ему предел и творя мир как бы заново — внутри воды, созидая там, в созданном Им внутри хаоса пространстве, новый мир, в котором нам и довелось жить. Там, в этом новом мире, появится и человек, чтобы в свой черёд включиться в драму мироздания, где у него будет особая роль — и лишь от самого человека будет зависеть, как он её исполнит.