Мысли вслух на  31 Июля 2026

Люди всегда боятся и видимых опасностей, и — особенно — невидимых. Панический страх — это попытка психики уйти от реальных нерешённых проблем, и тут всегда оказывается «под рукой» какая-нибудь теория заговора — коммунистического, империалистического, жидомасонского, ваххабитского или любого другого. С одной стороны, человек перестаёт искать причины своих неприятностей в себе самом, что психологически очень комфортно; с другой стороны, это очень выгодно реальным (без всяких «заговоров») властителям, ведь запуганным человеком очень легко управлять.

Бог предлагает совершенное «лекарство от страха». Есть один реальнейший Властитель, Всемогущий и Всевидящий, — и в то же время Невидимый и Непостижимый. Кого же можно бояться, если не Его? Кого же ещё слушаться? Но Он-то как раз и говорит: «Не бойтесь и не страшитесь».

Завершая разговор о дарах и о служениях, Павел призывает к тому, чтобы в церковных собраниях был порядок, никого при этом не ограничивая и не осуждая даже таких экстатических проявлений, как глоссолалия (ст. 39-40). Конечно, говоря так, апостол имеет в виду и церковную дисциплину тоже. Но дело, очевидно, не только в ней. Прежде всего Павел имеет в виду духовную пользу Церкви как общины христиан, живущих в Царстве. А смысл существования Церкви заключается прежде всего в том, чтобы быть местом, где к Царству может приобщиться каждый: как тот, кто уже сделал свой выбор и имеет опыт жизни в этом Царстве, так и тот, для кого оно пока лишь абстракция, нечто, о чём он, быть может, слышал, но к чему не имел ещё возможности прикоснуться. Потому-то и говорит Павел о том, что глоссолалия и пророчество должны прежде всего иметь в виду задачу донести откровение до церковной общины, а не просто продемонстрировать собравшимся собственные «духовные достижения» тех, кому они даны.

Наверное, задача объяснить смысл пророчества казалась многим менее «возвышенной», чем пророчествовать или «говорить языками», но на самом деле, по свидетельству апостола, без такого объяснения и то и другое становится бесполезным для Церкви (ст. 26-31). Можно, конечно, предаться «экстазу без границ», но подобного рода состояния с духовной точки зрения ничего хорошего не несут и не говорят о подлинности переживания: в нормальном случае, как видно, даже в экстазе человек не должен терять контроля над собой (ст. 32). То же относится к естественной эмоциональности и общительности, которыми в церковных собраниях, как видно, особенно отличались женщины (ст. 34-35).

Конечно, сами по себе эмоции или общительность ничего плохого не несут. Проблемы начинаются тогда, когда эмоциональные и чересчур общительные натуры не считают нужным контролировать себя даже тогда, когда они вполне в состоянии это сделать. И главная проблема здесь, как и в случае неконтролируемого экстаза (особенно тогда, когда такой экстаз, как и собственные эмоции, вполне можно было бы взять под контроль), заключается не в том, что все такие проявления религиозных или околорелигиозных чувств нередко мешают собравшимся, а в том, что они несовместимы с пребыванием в Царстве. Конечно, естественная эмоциональность, так же как и естественная склонность к экстатике, сама по себе не является непреодолимым препятствием на духовном пути. А вот духовная и эмоциональная распущенность, если не осознать её как грех и с ней не бороться, таким препятствием станет непременно. Мало того, она вполне может оказаться дурным примером для тех, кто в Церкви недавно: ведь внешне такая распущенность очень похожа на духовную свободу, о которой столько говорит Павел. Но по сути она не только не похожа на неё, но прямо ей противоположна. И Павел считает необходимым напомнить об этом коринфским христианам (ст. 36-37), среди которых, по-видимому, были и такие, кто нередко путал одно с другим.

Ситуация неприятия пророка в родных местах, как видно, оказывается типичной: в ней оказался даже Сам Иисус в пору Своего земного служения. И причины её в евангельском рассказе описаны достаточно прозрачно: в родных местах служителя Божия, парадоксальным образом, знают слишком хорошо, чтобы признать в нём служителя Божия.

Конечно, если бы Иисус был признан официально, отношение к Нему в родных местах было бы иным: Им бы, как водится в таких случаях, гордились и считали бы местной знаменитостью. Но в том-то и дело, что увидеть в Иисусе Человека Божия надо было самим, без подсказок и указаний «сверху». Никакой общественной выгоды родному городу Иисуса и прилегающим к нему территориям от такого признания не было бы.

В такой ситуации в дело вступают другие факторы, связанные уже не с общественным мнением, а с особенностями падшей человеческой природы. Падший же человек вообще крайне неохотно признаёт другого лучшим себя, особенно тогда, когда такое признание не несёт ему никакой выгоды. И дело тут не только в том, что признание это влечёт за собой некие практические следствия — к примеру, привилегии того или иного рода, положенные лучшему: ведь в случае, в частности, с Иисусом ничего подобного не было. Дело в том психологическом и духовном дискомфорте, который порождает такое признание для падшего человека. Ведь тогда придётся признать и то, что в мире есть альтернатива тому образу жизни, который так привычен падшей человеческой природе. И хотя альтернатива, кажется, «не от мира сего», но вот же здесь, перед глазами, Тот, Кто стал её живым воплощением. И что тут можно сказать? Разве что не принимать Его всерьёз.

А как не принимать? Проще всего отмахнуться, не заметить очевидного, не поверить. И тут на помощь приходят память и рассудок: ну какой Он там пророк или тем более Мессия? Мы же хорошо Его знаем, с детства, никакой Он не Мессия и не пророк, и всех Его родных мы знаем, Он же нам, так сказать, свой в доску, ну какой Он там Мессия? Даже говорить смешно… А подо всем этим звучит: да ладно, никакой Он не другой, такой же, как мы, пусть другим рассказывает о Царстве, другим показывает чудеса, другим представляется то ли пророком, то ли Мессией, а нас не обманешь, мы Его знаем как облупленного.

И самое страшное в такой позиции даже не то, что стоящие на ней не готовы увидеть в Мессии Мессию. Самое страшное в ней то, что и Царства они тоже не увидят никогда: оно ведь тоже другое. Не от мира сего.

Лука вскользь касается целого ряда событий, о которых другие евангелисты (и прежде всего Матфей) говорят более подробно. И главное место он уделяет исповеданию Петра и рассказу Иисуса о предстоящей Ему смерти и воскресении. В таком описании есть своя логика. Прежде всего Спаситель даёт Своим ученикам почувствовать силу Царства, на собственном опыте узнать, как эта сила действует в мире. И не только им: ведь чудесное насыщение тысяч людей пятью хлебами и двумя рыбами тоже возможно лишь в Царстве. Оно и неудивительно: когда дело касается Царства, показать проще, чем рассказать. Между тем свидетельство Христа начинают замечать даже те, кто прежде им не интересовался, например Ирод, который вообще опасался всех и всяческих мессианских движений, угрожавших его власти.

Именно поэтому Иисус сразу же после исповедания Петра объясняет ученикам, насколько иным является то мессианство, которое принёс в мир Он. Конечно, до конца апостолы поняли всё, что говорил им Иисус, лишь в день Пятидесятницы. Но заговорил Он с ними о Своём мессианстве и о Своём пути именно после исповедания Петра. Он как бы старается сразу же расставить все точки над i, так чтобы Его мессианское служение не ассоциировалось у Его учеников с традиционными народными мессианскими представлениями.

Спаситель с самого начала делает всё возможное, чтобы Его ученики поняли как можно больше из того, что до конца им придётся понять в своё время. Оно и понятно: ведь впереди была Голгофа. Учеников надо было по возможности подготовить к тому, что им предстояло, а предстоял им шок, связанный с полным крахом всего их мировоззрения и мироощущения. И помочь пережить его мог лишь опыт Царства — не земного Царства народных представлений, а настоящего Царства, того, которое принёс в мир Спаситель.

Опыт Царства, насколько он был возможен на тот момент, у апостолов появился после того, как они одни, без своего Учителя, отправились на проповедь. С новыми представлениями о Царстве оказалось сложнее: они не укладывались в голове у учеников, не вмещались в их сознание. Оставалось положиться лишь на их интуицию и, главное, на личные отношения, связывающие их с Иисусом. И всё же Он говорит апостолам всё, что можно сказать человеческими словами о Своём земном пути и земном служении. А там уж каждый вмещает из Его слов столько, сколько в состоянии вместить.

Описывая арест Иисуса и предшествующие ему события в Гефсиманском саду, Иоанн оказывается заметно лаконичнее и сдержаннее других евангелистов. Он, в частности, не упоминает ни о молитве, которой молился Спаситель перед Своим арестом, ни о том, как апостолы, не в силах выдержать чрезмерное для них напряжение, заснули, несмотря на просьбы своего Учителя. Он лишь кратко сообщает, что Гефсиманский сад был хорошо известен Иуде, так же как и другим апостолам, потому что он был обычным местом собраний и бесед Иисуса (ст. 1-2). Судя по свидетельству евангелиста, арестовывать Иисуса пришли не римские солдаты, а храмовая стража, причём арест производился в присутствии представителей фарисейского движения (ст. 3).

Иисус, ожидавший ареста, Сам вышел навстречу пришедшим за Ним представителям власти (ст. 4-5). Воздействие Личности Спасителя на всех, кто оказывался рядом с Ним, было столь велико, что пришедшие за Ним не сразу решились сделать то, за чем пришли (ст. 5-12). А Иисус между тем предпринял всё возможное, чтобы избавить от ареста Своих учеников (ст. 7-9).

Он, как видно, понимал, что апостолы с трудом представляют себе значение и смысл происходящего, и, возможно, опасался, что они могут попытаться воспользоваться моментом, чтобы, оказав вооружённое сопротивление представителям власти, начать таким образом восстание, которое, по их замыслу, должно перерасти в полномасштабную войну под религиозными и мессианскими лозунгами. И опасения Его, как видно, были небезосновательны: Пётр, самый решительный из апостолов, действительно попытался оказать сопротивление (ст. 10), но Иисус остановил его (ст. 11).

Очевидно, такая реакция Иисуса совершенно обескуражила апостолов. Не зная, что делать дальше, они, судя по свидетельству других евангелистов, просто разбежались, и впоследствии упоминания о них появляются снова лишь в рассказах о распятии Спасителя. Иоанн прямо не говорит о бегстве апостолов, но из описания дальнейших событий становится ясно, что за Иисусом последовали лишь двое: Пётр и ещё один из учеников, имени которого евангелист не упоминает (ст. 15-16). Впрочем, они, по-видимому, тоже ни на что уже не надеялись, желая лишь увидеть, чем окончится суд над их Учителем.

Что же до мессианских ожиданий и надежд на скорое торжество Царства, то от них, скорее всего, ничего не осталось: ведь только что их Учитель Сам, добровольно отказался от всякого сопротивления! Теперь оставалось лишь ждать, чем окончится судебный процесс. Оставалась личная, человеческая привязанность к Учителю, Который, как казалось апостолам, проиграл, но Личность Которого, как видно, не утратила в глазах учеников Своего обаяния. Казалось, ученикам остаётся лишь память об Учителе. Но память эта в их глазах была священна.

Те, кто идёт на войну для покорения земли обетованной, и те, кто остаётся дома, — по малодушию или по более уважительным причинам — не перестают при этом быть одним народом. Весь народ имеет право на военную добычу.

Из чего вырастает это единство? Если на государственном уровне его можно легко объяснить тем, что так уж устроено государство — одни воюют, другие пашут — для общей пользы, то как сохранить единство там, где общая польза не очевидна — в одной церкви, в одной общине? Часто дела и служения наших ближних кажутся нам далёкими и ненужными. Часто семью или общину не объединяют общие интересы или профессиональные темы — как быть едиными в этой ситуации?

Исполняя разные функции, мы остаёмся не разными деталями в машине, а органами единого организма — в нас течёт одна кровь, живёт один Дух. Бог объединяет нас не при помощи одной идеологии, «веры», а в одном Сыне, в Его божественном теле.