Мысли вслух на26 Февраля 2026

Как узнать, что угодно Богу? Как поступать, чтобы не быть виновными перед Ним? Эти вопросы не простые и, что главное, далеко не праздные, ведь от практического ответа на них зависит очень многое в нашей жизни. Апостол Павел в послании к Ефесянам использует замечательный глагол, переведенный на русский как «испытывайте». Он и в самом деле означает «испытывать, проверять, узнавать правду о чем-либо». Этот глагол употреблялся при проверке годности новобранцев для несения воинской службы (в те времена не было медкомиссии, и проверяли способность метать копье и т.п.). Значит, апостол призывает нас поступать, как чада света, проверяя свои поступки «на пригодность», проверяя, угодны ли они будут перед лицом Всемогущего.

В греческом тексте все эти слова составляют одно предложение, и это важно. Проверка должна основываться на критериях, поэтому апостол и называет самый главный критерий: плоды Духа Святого. Итак, Богу угодно то, что может быть названо плодами действия Святого Духа в нашей жизни. Главным образом это всякая доброта (благость в Синодальном переводе), правда (праведность) и истина. Быть может, этими близкими словами апостол пытается передать нечто, невместимое в слова. Современный язык обозначает это довольно расплывчатым термином «добро». Именно то, что мы называем добром, его возрастание (и, следовательно, убывание зла) и становится для апостола Павла критерием угодности наших поступков и самой жизни Богу.

Неудивительно, что отношения человека с Богом предполагают и наставления Бога по отношению к человеку (соответствующее еврейское слово означает, в первую очередь, не «наказание», а именно «наставление» или «исправление»). Какими же бывают наставления Божии? И предполагают ли они именно наказание в том смысле, в котором мы употребляем это слово сегодня, а не в том архаичном его значении, какое предполагает Синодальный перевод? Наверное, многое тут зависит от того, как понимать наставление и наказание, в чём видеть цель и смысл того и другого.

В падшем мире наставление нередко сводится к своего рода мягкой дрессировке: человека наставляют с тем, чтобы привить ему соответствующие (а именно, выгодные и удобные обществу) правила поведения. О человеке при этом нередко не думают: обычно или предполагается, что правила поведения, выработанные обществом, заведомо хороши для всех или для тех, кого называют «нормальными людьми» (на практике речь идёт фактически именно о тех людях, для кого выработанные обществом правила оказываются приемлемыми), или считается само собой разумеющимся, что общество и его интересы важнее интересов отдельного человека, как, впрочем, и его самого. А для тех, кто по каким-то причинам не хочет принимать такого порядка вещей, предусмотрены наказания, целью которых является или более жёсткая дрессировка там, где не работает мягкая, или месть тому, кто смеет нарушать установленные для всех правила игры. О человеке, о его духовной жизни и о его духовном состоянии никто, разумеется, и не помышляет: такие вещи считаются личным делом каждого, которое никого, кроме самого человека, не касается и никого не интересует.

А для Бога самым важным оказывается как раз духовное состояние человека, о котором Он и заботится прежде всего. Его главная цель — так изменить человека внутренне, чтобы он оказался способен к полноценному богообщению. Конечно, при этом Ему нередко приходится и обличать человека, указывая ему разными способами на те грехи или просто на те особенности характера и образа жизни последнего, которые могут стать помехой на духовном пути. Но дрессированные звери, хотя бы и высокоинтеллектуальные, Богу не нужны. И мстить Он тоже никому не собирается.

Поэтому и наказания в земном смысле Ему ни к чему. Единственное, что Бог использует в качестве чего-то подобного нашим земным наказаниям, — это Его уход. Иногда, когда Ему становится очевидно, что человек не хочет с Ним никаких отношений, Он может просто отвернуться от человека. Конечно, Он никогда ни о ком не забывает окончательно, иначе человек, которого Бог забыл, просто исчез бы, как дым. Иногда Он может предоставить отдельного человека или сообщество людей (а бывает, что и целый народ) их собственной судьбе. Как правило, этого бывает достаточно, чтобы оставленные начали громко кричать о наказании Божием. Хотя на самом деле, конечно, ни о каком наказании от Бога тут нет и речи: люди просто пожинают плоды собственной греховной жизни, и жатва эта никак не смягчается Божьим вмешательством. Для человека такое невмешательство оказывается страшнее любого наказания: ведь всякое наказание имеет начало и конец, а главное, оно всегда имеет хоть какой-нибудь смысл. Зло же (неважно, порождено ли оно людьми или бесами) не имеет ни цели, ни смысла. А без вмешательства Божия оно к тому же не имело бы и конца. Наш мир без такого вмешательства превратился бы в ад уже сегодня. Наверное, это и есть самое жёсткое наставление из всех, к каким прибегает Бог, обращаясь к человеку: дать ему почувствовать, что такое ад, уже здесь, на земле. Урок пугающий, зато вполне наглядный.

Здесь нам ещё раз предлагается выйти из плена собственного эгоцентризма. Как легко упиваться собственной ограниченностью, считать свои суждения о людях, да и вообще об окружающем мире непогрешимыми. Но вот Иисус даёт нам увидеть ограниченность нашего кругозора. И хотя понять другого человека бывает очень трудно, но именно увидев границы собственного понимания мы начинаем их преодолевать, а значит, приближаться к пониманию других людей. А потом мы оказываемся на месте того, кого недавно судили, и начинаем понимать другого человека ещё лучше... Слова о сучке и бревне нам знакомы с детства, на наше счастье, эта евангельская мудрость оказалась одной из тех, которую признавали даже многие заядлые безбожники. Правда, велик соблазн шпынять ближнего: «а у тебя-то бревно торчит», но по сути здесь не возразишь.

Труднее заметить, что сразу же за этими словами идёт предупреждение о недопустимости давать святыни псам, а жемчуга свиньям. (Вспомним, кстати, что бесценной жемчужине в другом месте Евангелия уподоблено Царство Божие). Что объединяет эти речения? Похоже, что здесь Иисус предупреждает нас об опасности скоропалительного стремления учительствовать. Ведь даже проповедь истины можно превратить в способ самоутверждения, когда любование своим красноречием заслоняет от оратора тех, к кому он обращается.

Но не стоит тешить себя иллюзиями, даже выглядящими внешне благочестиво. Реальность обязательно прорвётся сквозь иллюзии, и хорошо ещё, если обойдётся без трагедий.

Зависть – один из самых распространённых человеческих грехов. Равно, как и ревность — это ведь тоже зависть, зависть к чужой любви. Десятая заповедь Декалога запрещает завидовать. И не просто так, а потому, что зависть разрушает дом. Она направлена на такое разрушение. Завидуя чему-то, человек всегда завидует чужому дому — таков смысл десятой заповеди. Оно и неудивительно: ведь дом — не просто жильё. Это духовное пространство. Пространство, в котором выстраиваются отношения, связывающие тех, кто в доме живёт. Отношения любви, связывающие домашних. Завистник не всегда это понимает — но если понимает, тем больше ответственность.

Когда зависть обращена на то, что принадлежит человеку, это ещё не так страшно. Хотя всё равно плохо. Плохо потому, что, отказываясь строить свой дом, завистник мечтает о чужом. Он хочет стать хозяином дома, вытеснив тех, кто этот дом создал. И это духовная катастрофа прежде всего для самого завистника: ведь он тем самым отказывается от своего дома. Отказывается от ответственности за свою жизнь перед Богом. За ту самую жизнь, которую Бог дал ему и только ему с тем, чтобы он сам построил свой дом.

Но ещё хуже, если человек завидует чужим отношениям. Чужой любви. Тут уже не просто чужой дом, чужое жизненное пространство. Тут чужая душа. Любовь ведь всегда предполагает соединение душ. Не какое-то эмоциональное или интеллектуальное, а жизненное. Душа в Библии — это не структура, а процесс, поток. Поток жизни. А любовь — два потока, сливающиеся в один. Который направляют своей волей те, кого соединяет любовь.

А завистник вторгается в этот поток с тем, чтобы изменить его течение. Перенаправить его на себя. Независимо от желания тех, кто в нём живёт. Силой, хитростью, манипуляциями — как угодно, но так, чтобы самому стать центром. Вот такая зависть самая страшная, она бьёт в самое сердце отношений, разрушая их или, по крайней мере, пытаясь разрушить.

Дойдя до конца, зависть может даже сделать убийцей завистника, желающего любой ценой перетянуть одеяло на себя. Но страшнее всего то, что завистник при этом разрушает и свою духовную жизнь: ведь у него уже не остаётся ни сил, ни времени на отношения с Богом. Убивая того, кому завидует, он убивает себя самого. Правда, не физически, а духовно. Но такая смерть ещё страшнее: ведь она необратима. И даже воскресение в конце времён может стать для такого убийцы воскресением осуждения.

Как и некоторые другие эпизоды земного служения Спасителя, Нагорную проповедь Лука описывает не совсем так, как Матфей. Для Луки основой изложения того, что было сказано Иисусом во время этой проповеди, становится противопоставление двух путей: пути богатых, отождествляемым евангелистом с путём язычников, и пути бедняков, оказывающимся путём в Царство.

Сама по себе идея двух путей отнюдь не нова, она хорошо известна по ветхозаветным текстам, и для Луки именно она становится той призмой, сквозь которую он воспринимает слова Спасителя. Упоминая нищих, Иисус, несомненно, имел в виду не просто неимущих, а тех, кто понимал бедность, как духовное состояние. О таких бедняках говорили уже ветхозаветные пророки. И богатые отличаются от них не по имущественному признаку, а по признаку духовному: если бедняки находят своё утешение только в Царстве (ст. 20–23), то богатые получают своё в этом мире, не нуждаясь в Царстве (ст. 24–26).

Но для того, чтобы войти в Царство, нужно оставаться ему верным до конца. И потому жаждущим Царства нельзя жить по законам этого, ещё не преображённого мира, несмотря на то, что законы Царства в нём пока не действуют. Не случайно Лука выделяет в проповеди Иисуса призыв поступать с людьми так, как мы хотели бы, чтобы они поступали с нами (ст. 31), делая его композиционным центром той части своего рассказа, где он приводит наставление Иисуса тем, кто хочет жить по законам Царства (ст. 27–36).

На первый взгляд, призыв этот напоминает общеизвестное «золотое правило», но есть в формулировке его Спасителем одно не сразу бросающееся в глаза отличие: если в традиционном своём варианте «золотое правило» призывает относиться к людям так же, как они относятся к нам, то Иисус советует относиться к людям так, как мы бы хотели, чтобы они к нам относились. Иначе говоря, если мы действительно ищем Царства, то в отношениях с людьми нам, по слову Спасителя, надо, в известном смысле, «работать на опережение», заранее даря им своё хорошее отношение и не дожидаясь того, чтобы они вначале проявили себя по отношению к нам.

По законам нашего, ещё не преображённого, мира это, конечно, совершенно нерациональное поведение: ведь всем известно, что падший человек весьма мало способен как на добрые дела, так и на хорошее отношение к ближним. Но, с другой стороны, иной подход к окружающим нас людям не предполагает открытости, а без неё невозможно войти в Царство. Ведь Царство устроено так, что им нельзя наслаждаться в одиночку. Нельзя обрести его, отгородившись от всех. Царство можно обрести лишь в том случае, если сам становишься его частью, а стать ею можно лишь тогда, когда полученное нами мы передаём другим, тем, кто, как и мы, ищет полноты жизни в этом Царстве. И тогда мы становимся служителями Царства — теми, кого избирает Иисус для того, чтобы через них Царством стал весь сотворённый Богом мир.

Самое важное, что вынес Иосиф из опыта египетской жизни — цельность восприятия реальности. Это утверждение может показаться странным, но так оно и есть: большой Божий мир открылся Иосифу в перипетиях его непростой судьбы, а его братья остались тем, кем были, когда он с ними расстался. Лучшее тому свидетельство — слова Иосифа о его жизни и о его приключениях в Египте. Свою жизнь он воспринимает как миссию. Он прямо говорит братьям: это не вы продали меня в рабство, это Бог привёл меня в Египет, чтобы теперь вас же спасти.

Такой поворот мысли и сюжета столь часто встречается в разного рода нравоучительных текстах, что он уже стал общим местом; но ведь многие верующие люди готовы свидетельствовать о чём-то подобном на основании своего личного жизненного опыта. Тут явно просматривается какая-то духовная закономерность. Закономерность, связанная, скорее всего, с тем, где, в каком измерении происходят события. Вернее, в каком мире. В том большом Божьем мире, который с самого начала был и остаётся сейчас Божьим Царством, или в том маленьком отделённом от Царства мирке, который появляется всюду, где действуют те, кто Богу противостоит? В этом и заключается главный вопрос.

Иосиф и его братья живут и действуют в разных мирах. Иосиф тоже, конечно же, не сразу вышел в большой Божий мир, мир этот не сразу ему открылся. Потребовался опыт жизни в доме Потифара и пребывания в тюрьме, а затем — в должности первого министра. Потребовались «качели» — жизненные и экзистенциальные, надо было пережить полный крах всех планов, надежд и ожиданий, чтобы воля Божья стала для Иосифа очевидной именно как сила, действующая в его собственной жизни, а не «вообще». Вот тогда-то, когда всё описанное произошло, а воля Божья стала для Иосифа реальностью, ему и открылся большой Божий мир. В этом мире действует лишь одна воля — Божья и осуществляется лишь один план — Божий.

Планы братьев Иосифа, конечно, тоже осуществляются, но в их собственном мирке. Там, в своём мирке, они могут оказаться победителями, и даже почти наверняка окажутся. Оно и неудивительно: ведь это их мир, они в нём хозяева. Вот только победа в своём отдельном от большого Божьего мира маленьком мирке в большом Божьем мире оборачивается поражением. Оборачивается совершенно незаметно для живущих в собственном мирке, как раз тогда, когда им самим кажется, что они победили и достигли всего, чего хотели. Тут-то нередко и выясняется, что победа оказалась иллюзорной, а поражение — вполне реальным. Братья продали Иосифа в рабство, избавились от него, как и хотели, но поклониться ему им всё-таки пришлось. Пришлось потому, что таков был план Божий.