Мысли вслух на6 Июня 2026

Что означают слова Амоса о Боге, Который не делает ничего, прежде не открыв Своей тайны Своим пророкам? И что тогда можно было бы сказать, к примеру, о сотворении мира или самого человека? Как видно, пророк имеет в виду нечто, относящееся не просто к планам Божиим, а к планам, в которых участвует человек, а точнее, народ Божий. Собственно, даже само еврейское слово, обычно переводимое обычно на русский как «тайна», означает ещё и «тайный совет». А тогда получается, что речь идёт скорее о совете между Богом и Его служителями. Совете не предвечном (никакой мистики тут нет), а самом обычном - как может советоваться правитель, принимающий решение, с теми, кому он поручит его исполнять.

На первый взгляд такой совет Бога с людьми может показаться несколько странным: ведь Бог суверенен в Своих планах. Но, как видно, любовь Божия определяет меру Его власти над человеком и побуждает Бога дать человеку максимум возможной свободы. Говоря о свободе, мы чаще всего подразумеваем неотъемлемое право падшего человека злоупотребить ею и отвернуться от Бога. Но это лишь аберрация нашего духовного зрения: верность Богу вовсе не превращает человека в бессловесного и бесправного раба.

Конечно, и сам Амос говорит о пророках как о рабах. Но древнему Израилю было свойственно лишь домашнее рабство, при котором рабы оказывались, по сути, находились на положении младших членов семьи: они, конечно, не обладали правом голоса на семейном совете и в этом отношении были бесправны, но относились к ним как к домочадцам, так же, как к собственным несовершеннолетним детям, которые тоже права голоса не имели, но в остальном считались в доме вполне своими.

Такая аналогия хорошо подходит для описания тех «прав», которые имеет человек на совете с Богом. Конечно, ни о каких формальных правах в этом случае говорить не приходится, но Бог относится к Своим служителям с той же любовью, с какой хороший хозяин относился к своим домашним рабам. Могло бы, конечно, быть и иначе, и Бог мог бы относиться к ним как к детям, как отец относится к сыновьям. Но для этого нужно было преодолеть последствия грехопадения, а до прихода в мир Христа сделать это было невозможно. Однако после Его прихода и явления в мире Царства, по собственным словам Спасителя, сказанным на Тайной Вечере, рабы становятся сыновьями. Вне дома остаются лишь наёмники, наёмные работники. Но это и неудивительно: ведь они для домочадцев (как свободных, так и рабов) всегда оставались посторонними. А все, кто так или иначе был в доме своим, с приходом Христа становятся своими в полной мере, до конца.

«Ибо если возлюбите любящих вас, какая вам награда?» Есть одна удивительная святая — мать Тереза Калькуттская. Нам порой непросто бывает приобщаться к молитвенному опыту святых, поскольку мы совсем другие. Но у неё есть слова, которые сразу проникают в сердце. И хотя они обращены к другому человеку (а значит, она наверняка обращала их и к самой себе), всё-таки хочется назвать их молитвой, ибо подобное можно произносить только в присутствии Бога. Поэтому так и назовём это — молитва.

И когда думаешь о ней, кажется, она возникла как отклик на сегодняшнее чтение. Вот, что она однажды написала: «Люди неблагоразумны, нелогичны и заняты собой. Люби их, несмотря на это. Если сделаешь что-то доброе, тебя упрекнут в эгоизме и тайном умысле. Делай добро, несмотря на это. Если ты чего-то добьёшься, ты обретёшь ложных друзей и настоящих врагов. Трудись, несмотря на это. Добро, которое ты делаешь, уже завтра будет забыто. Делай добро, несмотря на это. Порядочность и открытость поставят тебя под удары. Несмотря на это, будь порядочным и открытым. То, что ты с трудом созидал много лет, может превратиться может в руины за одну минуту. Созидай, несмотря на это. Твоя помощь действительно необходима, но когда будешь помогать людям, они могут наброситься на тебя за это. Помогай, несмотря на это. Ты отдашь миру всё, а тебе выбьют зубы. Несмотря на это, отдай миру всё».

«…А теперь готовится мне венец правды, который даст мне Господь, праведный Судия, в день оный; и не только мне, но и всем, возлюбившим явление Его…» Это ощущение, что тебя (не сегодня, так завтра) ожидает венец, ведомо всякому настоящему христианину. Видимо, без него и христианство наше неподлинно. Но вот что такое «венец правды» или «венец праведности», как переводит епископ Кассиан, и всякое ли наше страдание является этим венцом? В таких переводах нам кажется, что этот венец — это что-то, что уготовано только святым. Само слово «венец» звучит возвышенно, а прибавление к нему предиката правды или праведности вовсе поднимает это сочетание на недоступную простым смертным высоту. А как тогда понять слова апостола Павла о том, что венец уготован «всем»?

Обратимся к греческому тексту. Там стоит выражение «дикайосинос стефанос». Среди его значений действительно есть праведность, правильность, истинность, верность закону, заслуженность и достойность, но, кроме того, присутствуют и несколько иные смыслы (согласно Древнегреческо-русскому словарю Дворецкого). Давайте посмотрим на них: во-первых, «ровный, точный»; во-вторых, «подходящий»; в-третьих, «имеющий право»; и, наконец, просто «обязанный». Конечно, апостол едва ли хотел одновременно вложить в текст все эти смыслы. Но, поскольку мы не знаем его намерений в точности, выбирая исключительно возвышенный стиль, мы рискуем исказить мысль. Поэтому присмотреться к иным, хотя и близким смыслам, будет не грех.

На самом деле каждое из четырёх приведённых здесь значений нам близко. «Ровный, точный» — ведь каждый знает, что Бог даёт нам венец ровно по силам. Владыка Антоний Сурожский замечает, что есть некая грань в достижении такой духовной зоркости, чтобы увидеть свою душу в истинном свете, увидеть и замереть от ужаса увиденного, пошатнуться, чтобы упасть, — и всё-таки устоять. Это состояние знакомо всякому, кто хоть раз честно исповедовался. «Подходящий»: а разве тот венец, который даёт Бог, — это не тот единственный, подходящий только мне? Как только мы хватаемся не за своё, не предназначенное нам Богом или просто не благословлённое Им служение, мы терпим позорную неудачу, вовлекая в неё и других людей. Мы «имеем право» на свой венец, ибо получили это право вместе с верой. И, наконец, мы просто «обязаны» его взять: ведь мы не святые и не мученики, мы просто делаем то, что должны.

Пророчества Амоса изображают гнев Царя на согрешающих подданных. Как люди способны увидеть в красоте и разумной устроенности природы всемогущество и милость Творца, так и в бедствиях они могут разглядеть Божие несогласие с человеческим грехом. Страшно наказание, которое посылает Бог грешникам: Он просто позволяет всему идти «своим чередом» — и тогда наступают засуха, голод, мор и войны...

Но Бог уготовал и гораздо большее: «Приготовься к сретенью (встрече) Бога твоего, Израиль» (Амос 4:12.

Перед нами проходит ряд языческих народов. Казалось бы, что нам даёт перечисление их имён? От этого мы как будто не узнаём ничего принципиально нового — ничего такого, о чём нам уже не говорили бы другие страницы Библии. Опять перед нами списки грехов, снова мы читаем приговор языческому нечестию, неизбежно навлекающему на себя возмездие. Только теперь ширится круг народов, предупреждаемых пророком.

Нетрудно заметить, что теперь пути, которыми ходят языческие народы, невозможно рассматривать в отрыве от того пути, на который призваны израильтяне. Пророчество ставит израильтян и их соседей в один ряд — ряд грешников и отступников. Ответственность за грехи в равной степени ложится как на языческие народы, так и на избранный народ.

Но это значит, что подобным образом, пусть и негативным, пророчество раскрывает нам: все народы взаимосвязаны и небезразличны Творцу, а значит, избрание одного народа на служение не означает отвержения остальных. В дальнейшем это подтверждается вновь и вновь, когда Господь говорит о возвращении народов из рабства и изгнания, которое в конце концов должно произойти. Обетование об их избавлении звучит теми же словами, что и обетование о возвращении остатка израильтян.

Судя по предписаниям, содержащимся в книге Чисел, яхвизм Моисеевой эпохи был весьма далёк от того религиозного формализма, который с течением времени, к сожалению, стал его практически неотъемлемой частью. Разумеется, формализм никогда не был в нём определяющей составляющей — иначе его история могла бы закончиться ещё до прихода Христа, — однако зачастую он был весьма заметен и в яхвизме, и в выросшем из него иудаизме.

Такова всякая религиозность: она неизбежно стремится к примату формы над содержанием просто потому, что сама по себе, в сущности, и есть форма. Подлинным же содержанием всякой религиозной традиции является не религиозность как таковая, а то откровение, которое она в себе содержит, часто пряча его в религиозную оболочку, как в своего рода футляр. В эпоху же Моисея преобладал не религиозный формализм, а то откровение, благодаря которому яхвизм и стал тем, чем он стал.

Предписания о праздновании Песаха — явное тому свидетельство. Казалось бы, проще всего было бы просто запретить участие в празднике тем, кто не успел подготовиться, но Божье откровение однозначно: участвовать может каждый, даже если для не успевших подготовиться торжество сместится на один день. Участие в празднике, предполагающем освящение народа, оказывается важнее календаря: если человек не поспевает к сроку и опоздание не слишком велико, пусть присоединяется, как только будет готов.

Даже если народу и были предписаны подробные правила ритуальной чистоты, в те времена они были действительно необходимы: смерть тогда была всевластной, а осквернение было одним из её проявлений, так что от скверны надлежало бежать как от огня. Иначе не получилось бы следовать за Богом шаг в шаг, как предписывает та же книга Чисел: когда облако Божьего присутствия двигалось, двигался и народ; когда же оно оставалось на месте, народ стоял, не трогаясь в путь. Необходимо было постоянно видеть это сияющее облако, не терять его из виду — а осквернённый человек легко мог бы перестать его замечать. В таком случае народу осталась бы лишь пустыня — пустыня не только без пищи и воды, но и без Бога.