Мысли вслух на18 Марта 2026

Что значит «святить Бога в сердце»? Наверное, всеми своими силами держать в себе веру в святость Божию, в Его предельную, абсолютную благость. Из этой веры тогда вытекает и стремление славить Бога, благодарить Его и поклоняться Ему.

Благость Бога — это и источник всякой нашей надежды, нашего упования. Отчёт о нашем уповании тогда — это наше свидетельство о Его благости, Его любви, а значит, и о Христе, Его смерти и воскресении.

Такое свидетельство нам заповедано Господом в Его «Великом поручении»: идти по всему миру и проповедовать Евангелие всей твари, идти и научить все народы. Мы умеем загораживаться от этого поручения, например, словами Иисуса: «Не мечите бисера перед свиньями» (ср. Мф. 7:6), — молчаливо подразумевая, что все, с кем нам не хочется разговаривать, свиньи. Апостол Пётр призывает нас вылезти из убежища и дать отчёт «всякому».

Замечательны слова «с кротостью и благоговением». Благоговение понятно, раз мы должны говорить о святости Божией. Здесь очевидно неуместны глупые шутки и сравнения, хотя слово наше должно быть убедительным, «с солью», по выражению апостола Павла. А кротость означает, что мы не должны заставлять наших слушателей принять наше свидетельство, поучать их сверху вниз. Мы можем делиться с ними нашим опытом, опытом Церкви, но не имеем права покушаться на их свободу принятия решения.

«Гнева нет во Мне», — говорит сегодня Господь. И это очень трудно понять, потому что «гнев Божий» — одно из наиболее фундаментальных понятий Священного Писания. Однако же и одно из мест преткновения для многих. Нам не хочется видеть в нашем Господе черты языческого Зевса-громовержца по той причине, что этот языческий бог по своим прочим свойствам весьма далёк от Лица Бога реально явленного Христом.

На самом деле иудейский народ, как и любой другой, не мог избежать мифологического этапа в своём религиозном развитии, но всё же он познал особое Откровение, и эти два качества (земное и небесное) сплелись в Священном Писании. Поэтому нам надо очень внимательно проследить за всем развитием понятия о гневе Божием (и о гневе вообще) в Писании.

Это отдельный большой труд, но вспомним хотя бы место из Посланий Апостола: «Гневаясь, не согрешайте: солнце да не зайдет во гневе вашем; и не давайте места диаволу.» ( 4:25) Они несколько необычны и парадоксальны; «гневайтесь и не грешите», — ещё усиливая странность, переводит епископ Кассиан. Если слова синодального перевода ещё могут быть восприняты как «не согрешайте путем гнева», т.е. вообще не гневайтесь, то епископ Кассиан такой трактовки уже не допускает. Итак, нас призывают гневаться, но не долее одного дня: «солнце да не зайдет в гневе вашем».

Это может стать ключом к тому описанному выше непониманию слов, которое может возникнуть у нас сегодня при чтении пророка Исаии: гнев Божий реален и описан многократно в Священном Писании — но в Нем и нет гнева, ибо он лишь здоровая реакция на привносимые извне «волчцы и тернии»; поэтому солнце не заходит в Божьем гневе. Как не должно заходить в нашем.

«Что значат сии слова?» Что значит «имеет жизнь вечную» и «перешёл от смерти в жизнь»? Во всяком случае, не избавление от физической смерти — ведь все апостолы, и сам Иоанн Богослов тоже, умерли, а именно их слушание слова и веру мы считаем эталонными! Как так «на суд не приходит»? Ведь сказано же: «Человекам положено однажды умереть, а потом суд» (Евр. 9:27).

Вероятно, может помочь слово «жизнь». Жизнь — это не свершившийся факт, а совершающийся. Поэтому жизни принадлежит не тот, кто «услышал» слово, а слушающий его; да и вера — понятие динамическое: между верой в существование Бога и верой в смерть и воскресение Христа — дистанция огромного размера. Таким образом, слушающий и верующий — это вставший на путь жизни, путь возрастания, тот, кто ушёл с пути деградации и исчезновения.

А как же суд? Можно истолковать так: верующий на грядущий суд не приходит, потому что он уже перед судом, — ведь «суд же состоит в том, что свет пришёл в мир» (Ин. 3:19), Христос и есть этот свет, а верующий «ходит во свете», то есть перед Лицом Того, Кому Отец отдал суд. Каждое мгновение Лик Судьи обращён к нам.

Неудивительно, что первая неудача обескуражила народ, который, ожидая немедленных результатов от вмешательства Моисея, получил лишь дополнительные проблемы (Исх 5:22–23). Более странным на этом фоне кажется недоумение самого Моисея, который, казалось бы, был предупреждён Богом о том, что Исход будет делом отнюдь не простым и не быстрым (Исх 3:18–20). И тогда, в ответ на недоумение, Бог сообщает Моисею нечто очень важное о Своих отношениях со Своим народом (Исх 6:2–8).

С одной стороны, Бог открывает Моисею Своё новое имя — имя Яхве (традиционно в Синодальном переводе его передают эпитетом «Господь»), подчеркнув при этом, что «отцам» Он с таким именем не открывался (Исх 6:3); с другой, Он сообщает Моисею о тех новых, особых и доверительных отношениях, которые отныне будут связывать Его с потомками Иакова (Исх 6:6–8).

Речь здесь, очевидно, идёт о Завете, о союзе между Богом и народом, который предполагает новое качество отношений. Об этом же напоминает и новое имя: ведь изменение имени в древности связывалось обычно с серьёзной внутренней переменой того, чьё имя изменялось. Разумеется, Бог не меняется, подобно человеку, но отношения Его со Своим народом измениться могут. И здесь перед нами как раз такая перемена, очень важная для понимания всей последующей истории еврейского народа: отныне, после заключения Завета, в жизни народа нет места случайностям и произволу, всё происходящее с ним будет определяться отношениями его с Богом и от этих отношений зависеть.

Конечно, это не значит, что у народа Божия больше никогда не будет проблем, но той тоскливой безысходности, которой были отмечены последние десятилетия египетской жизни, больше действительно не будет никогда. А если так, то и неудачи в отношениях с фараоном быть не может. Нужно лишь время, и время совсем небольшое по сравнению с уже прожитыми тяжёлыми десятилетиями. Но понять это может лишь тот, для кого завет — безусловная реальность. Даже самому Моисею реальность эта открылась не сразу. Не удивительно, что всем остальным сложившаяся ситуация казалась безвыходной (Исх 6:9). И тогда Бог начинает действовать.

Сегодняшнее чтение возвращает нас к образу наступающего Царства, подчёркивая различие между ним и нашим, ещё не преображённым, миром. Начинается оно с упоминания событий, о которых мы знаем только из Евангелия, из которых одно связано с какими-то гонениями (ст. 1), а другое — с некой, как мы бы сказали сегодня, техногенной катастрофой (ст. 4).

Очевидно, сообщившие Иисусу о гонениях ожидали Его комментариев. Возможно, речь в данном случае шла о каких-то репрессиях, предпринятых римскими властями в ответ на очередное восстание, быть может, коснувшихся тех, кто в нём не был замешан, как это нередко бывало в те времена. Но Иисус не пытается ничего объяснять, когда речь идёт о мире, лежащем во зле. Для Него, как видно, зло не имеет ни объяснения, ни оправдания. Он не приводит никаких богословских рассуждений, никаких аргументов, к которым так часто прибегают представители разных школ моральной теологии. Он говорит нечто более страшное, такое, чего, конечно же, не решился бы высказать вслух ни один богослов: в мире нет никакой справедливости, добродетель в нём не вознаграждается, а порок не наказывается, и башня может обрушиться на голову каждому, будь он праведник или грешник (ст. 2, 4).

Единственным способом избежать этой участи является обращение («покаяние») (ст. 3, 5). В устах Иисуса обращение, несомненно, было неотделимо от готовности принять то Царство, которое Он принёс в мир. И принять не когда-нибудь, когда принимающий «дозреет», а здесь и теперь, когда Царство настигло обращающегося. В этом смысл и той притчи о смоковнице, которую Иисус рассказал задавшим Ему вопрос (ст. 6–9): если кто-то остаётся ещё в живых в мире, полном зла, то лишь потому, что Бог снова и снова даёт им время и возможность для обращения.

Но ситуация уже пограничная, все сроки давно прошли, и каждый раз, откладывая обращение, откладывающий рискует не дожить до следующей попытки. В этом мире спасения нет, оно лишь в Царстве, и не стоит медлить, оттягивая момент встречи с ним: лучше сейчас, чем потом, когда может быть уже поздно. Потому-то так жёстко относится Иисус ко всяким попыткам отодвинуть Царство на второй план, а встречу с ним отложить «на потом». Он демонстративно исцеляет в субботу (ст. 10–13), и не только потому, что для явления Царства синагога, собрание верных, — самое подходящее место, а суббота, день Божий, — самое подходящее время. Он действует так ещё и потому, что ожидание в данном случае — вопрос жизни и смерти. Он говорит синагогальному старосте («начальнику синагоги»): разве вы не поите свой скот в субботу? Вы знаете, что иначе животное погибнет, и потому не считаете нарушением субботы, если кто-нибудь отвяжет скотину и поведёт её поить; чем же хуже человек, тем более принадлежащий к народу Божию (ст. 15–16)?

Конечно, Иисус не мог не знать традиционного ответа на заданный Им вопрос: животному, если не дать ему воды, грозит гибель от жажды, и потому напоить животное не считается нарушением субботы. А исцелённая Иисусом женщина спокойно дожила бы до конца субботнего дня, как прожила она уже многие годы, и, с точки зрения человека, верного религиозной традиции, не было никакой необходимости спешить с её исцелением. Но Иисус не может и не хочет ждать с приобщением человека к Царству. В отличие от синагогального старосты, Он знает, как сжимается время, идя к концу. И Он спешит — спешит с тем, чтобы Царство открылось каждому, кто его ищет и готов принять.

Смысл праздника Пасхи (который по-еврейски называется Песах) на протяжении времени менялся. Песах (или, как его называют обычно, еврейская Пасха) посвящён сегодня у евреев воспоминанию Исхода. Речь идёт о том, чтобы актуализировать это событие, как бы заново пережив его. Пережив как новое освобождение, даруемое Богом здесь и теперь. Освобождение от всего, что мешает человеку на пути к Богу.

Но так было не всегда. Обращённая к соплеменникам речь Моисея говорит о том, что до Вавилонского плена главным смыслом праздника было избавление от грозящей народу неминуемой смерти. Ангел смерти проходит по земле, поражая дома тех, чьи дверные косяки не помазаны кровью жертвенного животного. Это не угроза людям со стороны Бога. Тут констатация простого и, в общем-то, очевидного факта. Факта, о котором мы сегодня порой забываем, но который от этого не перестаёт быть фактом: жизнь — не естественное состояние человека, а дар Божий.

У животных, даже высших, всё не совсем так. Им жизнь дана именно как естественное состояние. За это они платят отсутствием личностного самосознания и невозможностью богообщения. Конечно, животные, особенно высшие, ощущают Божье присутствие и реагируют на него. Но осознанно, как человек, ответить на призыв Божий они не могут. А человек может. Может потому, что только ему Бог дал то дыхание жизни, которое делает человека уникальным. Это дыхание делает возможным для нас и самосознание, и богообщение. Но дыхание — это процесс. Процесс непрерывного взаимодействия с Богом. Притом взаимодействия осознанного. И если его прервать, прервётся и жизнь.

После грехопадения взаимодействие это и без того заметно ослабело: человеческая жизнь стала лишь бледным подобием того, что было до падения. И, тем более, того, что ждёт человека в Царстве. Но даже то, что осталось, держится в нас благодаря прямому действию Божьему. В перспективе полного преображения, без которого этот остаток жизни вообще не имеет смысла. Не случайно именно в Песах напоминает Иисус Своим ученикам о полной победе над смертью. Именно во время Песаха Он приобщает их к полноте жизни Царства. Тем самым Он возвращает Песаху его изначальный смысл: празднику торжества жизни, её победы над смертью. На этот раз полной и окончательной.