Мысли вслух на20 Февраля 2026

Что мог бы рассказать нам историк о переселении Авраама? Наверное, он мог бы рассказать, что в эпоху Патриархов многие семитские племена переселялись на Запад, расселяясь по обширной сухой степи, тянувшейся от западных границ Месопотамии до восточного побережья Средиземного моря. Что Авраам наверняка был не первым вождём, который повёл своих соплеменников в Палестину. Что голоса богов и духов в древности слышали многие и не так уж редко, и к голосам этим прислушивались. Что, конечно, когда человеку уже перевалило за семьдесят, начинать новую жизнь и пускаться в не очень долгий, но весьма опасный путь было всё же несколько поздно, решиться на такое можно было лишь при особых обстоятельствах.

Но о самом главном нам не расскажет ни один историк, ведь об этом главном исторические источники молчат. Оно и неудивительно: ведь главное скрыто глубоко в сердце Авраама, который, услышав голос тогда ещё неведомого ему Бога, поверил и пошёл туда, куда этот неведомый Бог его позвал. Пошёл, прекрасно понимая, что никто ему ничего не гарантирует: ведь ему ещё лишь предстояло ближе познакомится с Позвавшим, чтобы понять, с Кем он имеет дело. И здесь всё зависело лишь от выбора самого Авраама. Бог ни к чему его не принуждает, Он лишь зовёт за собой. Мог ли Авраама сказать Богу «нет»? Мог, конечно, ведь человек свободен. Но тогда, говоря «народ Божий», мы имели бы в виду другой народ с другой историей.

Как мы привыкли, что пост – это что-то тяжелое и темное, что нужно пережить, чтобы больше потом радоваться светлому Христову Воскресению. Даже облачение священников темное и завеса в Храме черная, траурная. Конечно, пост – это боль. Но с другой стороны, нам легко здесь впасть в несколько детское отношение к посту. Пасха – это ведь не конфета, которую дают за хорошее поведение во время поста. Но ведь пост, скажут, так многое из привычного отнимает у нас! Но разве не радость отдать что-то из любви к Богу? Если нет – значит, еще рано поститься. Ибо пост, сам пост, как величайшую духовную радость надо заслужить (именно пост, а не Пасху, ибо пасхальная радость дается всем «постившимся и непостившимся», как сказано в огласительном слове иже во святых отца нашего Иоанна Златоустого).

Наверное, именно об этой радости говорит пророк Захария словами: «пост четвертого месяца и пост пятого, и пост седьмого, и пост десятого соделается для дома Иудина радостью и веселым торжеством». Вот когда именно это мы будем чувствовать во время поста, как бы трудно это ни было, — тогда мы достигли чего-то истинного. Но как же, скажут, а Крест, а гвозди, а копие? Да, но ведь ради жизни.

С другой стороны, очень часто люди говорят, что во время поста чувствуют какую-то особую бодрость духа, а приходит Пасха — и ничего, кроме расслабленности и усталости, как у бегуна, пробежавшего марафонскую дистанцию. Здесь много тонких граней.

Пост, как религиозная практика, был известен и яхвизму, и иудаизму. Впрочем, ни яхвизм, ни иудаизм не знали постов многодневных, подобных тем, какие стали практиковать христиане Средних веков. Изначальный смысл поста — траур, обычно по умершему родственнику, и продолжаться такой траурный пост мог, как правило, от одного дня до трёх. Пост обычно был полным, постившиеся ничего не ели и не пили с вечера того дня, который предшествовал посту, до вечера самого постного дня. Кроме того, посты могли брать на себя целые города или селения в случае какого-нибудь бедствия, особенно такого, о котором было известно (нередко со слов пророка), что оно попущено Богом за грехи жителей. Но такие посты были разовыми, и постившиеся брали их на себя по конкретному каждый раз случаю.

В послепленный период, когда религиозная жизнь еврейского народа была уже немыслима вне Синагоги, появилась практика регулярных, обычно два раза в неделю, однодневных постов, которые были связаны уже не с какими-то конкретными событиями (в таких случаях постились дополнительно), а рассматривались, как своего рода духовное упражнение, выполнять которое было религиозной обязанностью каждого верующего еврея. Предполагалось, что посты эти связаны с теми грехами, которые постящийся мог совершить (быть может, даже сам того не зная), но, как бывает обычно в таких случаях, они становились простой формальностью, своеобразной «жертвой» Богу, которую постящийся приносил Ему тем, что отказывался от воды и пищи на целые сутки. И мало кому приходил в голову вопрос о том, нужен ли вообще Богу такой пост. Воздержание от еды и питья, как предполагалось, должно было заставить постящегося выйти из привычной колеи обыденной жизни, вспомнить о Боге и о ближнем, заново и ярко пережить то, о чём в суете повседневности человек склонен забывать. На деле же получалось, что воздержание само оказалось элементом повседневной религиозной рутины, привычной, как она сама.

В такой ситуации пророку приходилось напоминать постящимся о том, что это не просто религиозная обязанность и не жертва Богу, Которому не нужны упражнения в воздержании сами по себе, а способ переключить внимание человека с себя на Бога и на ближних. Если же пост не выполняет этой функции, он не нужен Богу и не приносит пользы человеку.

Вся история, изложенная в Пятикнижии, — это история союза-завета, история тех отношений Бога со своим народом, описание которых составляет историческую канву Библии, связывая между собой её столь непохожие друг на друга книги. И вот теперь, когда Авраам и Лот разошлись в разные стороны, Бог подтверждает прежде заключённый с Авраамом союз, вновь повторяя, что земля, которую он видит вокруг, будет принадлежать его потомкам. Есть ли связь между двумя этими событиями?

Казалось бы, никакого отношения отделение Лота к завету Бога с Авраамом иметь не может. Лот, похоже, вообще не очень-то вникает во всё, что касается завета: он, как и большинство соплеменников Авраама, отношения с Богом оставляет на усмотрение вождя. А вот Богу, как видно, небезразлично, из каких племён сложится Его народ. Казалось бы, чем род Лота хуже рода Авраама, тем более, что они родственники, и притом довольно близкие? Между тем, ответ на вопрос нетрудно найти в самом тексте: Лот готов поселиться где угодно, если только ему понравится местная природа и местный климат. Окружение его не пугает: он, как видно, думает, что грехи местных жителей, среди который ему придётся жить, его не коснутся. Авраам ведёт себя в этом смысле куда осмотрительнее и от палестинских городов с их развратом (во всех смыслах слова) старается держаться подальше, хотя такой выбор заставил его отказаться от возможности поселиться на землях, в природно-климатическом отношении куда более благоприятных, чем Самарийская степь, в которой ему пришлось обитать.

Останься Лот и Авраам вместе, последнему пришлось бы считаться с запросами первого, а это неизбежно ограничило бы его возможности в принятии решения о том, где жить и куда отправиться далее. Отделившись от Лота, Авраам развязывает себе руки, получает ту свободу действия, которая необходима вождю народа Божия. И тогда Бог подтверждает Свой с ним союз.

Что такое искушение Спасителя в пустыне? Почему оно стало возможным? Простой и традиционный ответ заключается в том, что Он, при Своей божественности оставаясь Человеком, мог подвергнуться искушению от дьявола так же, как любой человек. Но это лишь часть ответа. Всякое искушение — испытание, в греческом (да и в еврейском) оба понятия обозначаются одним словом. Так в чём же был смысл испытания?

Иисус — Мессия, и, очевидно, испытание было связано именно с Его мессианским служением. Точнее, с возможностью это служение исказить и тем самым сделать его бессмысленным. Исказить так же, как дьявол уже успел исказить его в сознании многих верующих евреев, тех, которые ждали Мессию-чудотворца, Мессию, Который обеспечит Своим подданным полное изобилие - разумеется, на земле, в нашем мире, ещё отнюдь не преображённом и лежащем во зле. Собственно, это всё и предлагает сделать Спасителю дьявол: превратить камни в хлеб; продемонстрировать чудеса, связанные со сверхспособностями, скрытыми в человеческой природе.

Но главное искушение в другом: дьявол предлагает Иисусу сделку. Он пытается уверить Спасителя, что мир на самом деле принадлежит именно ему, дьяволу, а не Богу. И что договариваться о Царстве надо с ним, с дьяволом, если, конечно, Иисус хочет, чтобы Его Царству вообще нашлось место в мире. Дьявол искушает Спасителя тем же самым, чем искушает он всякого человека, делающего дело Божье, потому-то и важно описание этого искушения для нас. Если бы Его искушали каким-то особенным, только для Мессии придуманным способом, для нас рассказ о Его искушениях был бы интересен только теоретически. И, конечно, биографически, как важнейший эпизод земного служения Христа.

Но так или иначе, в той или иной форме всё это ждёт любого из нас, если мы христиане и хотим идти за Христом Его путём. Подменить Царство и его жизнь — будь то призрачной возможностью всеобщего земного благоденствия или развитием сверхчеловеческих способностей. А если этого не получится, то предложить сделку, компромисс, который обезопасит нас от проблем и неприятностей на христианском пути в мире, лежащем во зле. И каждому из нас приходится этим искушениям противостоять. Во всё время нашего земного пути. Если, конечно, наш земной путь действительно будет продолжением Его пути. Пути Царства, пролегающего через мир, лежащий во зле.

Пророческие сновидения видит и фараон тоже. Бог ведь никого не оставляет без поддержки, и, если человек не в состоянии услышать Его иначе, Он нередко использует сновидения как последнее средство. Тут, впрочем, важно учитывать разницу между сновидением как таковым и тем, что называется обычно «тонким сном»: промежуточное состояние между сном и бодрствованием, для обозначения которого в еврейской Библии есть специальное слово.

Состояние «тонкого сна» больше напоминает видения в собственном смысле, наподобие тех, какие видят пророки, а пророческое сновидение человек переживает как именно сновидение, оно похоже на сон, хотя и имеет некоторые существенные от него отличия. Главное отличие заключается в том, что во время сновидения человек вполне отчётливо себя осознаёт, он обычно не воспринимает своё состояние, как сон, при этом, однако, не пробуждаясь (в случае обычного сна одна мысль о том, что человек спит, сразу же ведёт к пробуждению). Нередко во время сновидения человек даже может вспомнить те или иные события, происходившие с ним наяву. Кроме того, во время сновидения, особенно пророческого, ощущения спящего обычно обострены, так, что всё происходящее с ним он переживает полнее и отчётливее, да и сами действия оказываются внутри такого сновидения вполне осмысленными. Они, как и разворачивающиеся при этом картины, могут быть странными и необычными, но вместе с тем вполне логичными и внутри самих картин вполне естественными и органичными.

Нечто подобное как раз и видит фараон, равно, как ещё раньше виночерпий и хлебодар, да и сам Иосиф тоже. Иное дело понимание увиденного: тут мало одной логики, чтобы понять сновидение, его нужно осознать во всей цельности, осознать непосредственно, а не через рефлексию. Такое осознание невозможно без откровения, потому-то видящих сновидения куда больше, чем толкователей (речь идёт, разумеется, о толкователях настоящих, а не о фантазёрах, основывающихся на собственных достаточно произвольных ассоциациях, вроде тех, какими полны популярные сонники). Так и случилось, что теперь истолкователь понадобился самому фараону: в том, что увиденное им — не обычный сон, а именно пророческое сновидение, он понял сразу.