Мысли вслух на26 Января 2026

Жителям Шумера из библейской притчи о Вавилонской башни не дают покоя «достижения» их предков, живших до потопа. Те были «исполинами», о которых священнописатель говорит как о «сильных, издревле именитых людях» (в Синодальном переводе они названы «славными», но соответствующее еврейское слово означает буквально «именитые», т.е. «известные», «люди с именем»). И упомянутые в притче жители Шумерской долины (под которой, очевидно, подразумевается Месопотамская низменность) тоже хотят «сделать себе имя», «стать именитыми» с тем, чтобы «не рассеяться по лицу земли».

И начинают «великую стройку», первую, но отнюдь не последнюю в истории падшего человечества, которая закончится так же бесславно, как и все последующие (ирония притчи, между прочим, заключается ещё и в том, что, когда она писалась, а было это, судя по имеющимся на сегодняшний день данным, в Вавилоне в годы плена, там, в Вавилоне, читавшие её могли видеть очередную башню наподобие той, которая описана в притче). Как видно, строителями двигало не просто желание прославиться; они хотели соорудить нечто такое, что объединило бы их, стало бы символом национального единства и государственной мощи. Не случайно предпосылкой «великой стройки» стало именно единство жителей той земли: «один народ и один язык» в аккадском словоупотреблении (а здесь перед нами, очевидно, калька с аккадского) обозначали единовластие.

И вот, чтобы упрочить единство и, соответственно, усилить государственную мощь, затевается грандиозный проект, который в конце концов благополучно проваливается. Почему же так? Только ли потому, что сильная власть, осуществляющая подобного рода проекты, всегда становится репрессивной, нарушая все данные Богом законы? Наверное, и поэтому тоже. Но, возможно, и не только поэтому. В существовании каждого народа, как и в жизни каждого человека, есть свой смысл, связанный с замыслом Бога об этом народе или об этом человеке. Но можно ли увидеть и понять этот замысел, если целью становится не он, а величие, сила и известность? Ответ очевиден.

А репрессивность власти, порождённой обществом, не ищущим смысла, — лишь следствие. Неудивительно, что такое общество и такая власть обречены. Тут можно лишь просить Бога о том, чтобы Он минимизировал последствия неизбежного краха.

Говоря о земном служении Спасителя, Пётр, как и другие апостолы, особое внимание обращает на Его крестную смерть. И смысл именно такой смерти он видит в том, что она сделала возможным для верных полное избавление от власти греха, открыв им праведность во всей полноте. Что же он имеет в виду?

Конечно, примеры праведников, которые оканчивали свою жизнь мученически, к этому времени еврейскому народу были уже хорошо известны, и многие из них относились ко временам сравнительно недавним. Каждый такой пример становился живым свидетельством того, что праведность важнее жизни; что главный вопрос человеческой жизни не в том, сколько жить — и даже не в том, жить или умереть — а в том, как жить и как умереть. И смерть Иисуса на кресте была прекрасным тому доказательством, тем более что, в отличие от обычного, падшего человека, для Него смерть вообще не была неизбежной: свой выбор Он делал, будучи избавлен от мысли о том, что рано или поздно Ему придётся умереть — мысли, которая некоторым облегчает мысль о скором мученическом конце.

Но если бы мученическая смерть Иисуса была просто смертью праведника и свидетеля, она ничем не отличалась бы от смерти тех, кто умер за свою праведность или за своё свидетельство задолго до Его прихода в мир. Такая смерть может быть примером для других, но она не может никого избавить от греха, который в нашем падшем мире тяготеет над каждым. Но в том-то и дело, что Иисус умер не просто как свидетель Царства. Он умер ради того Царства, которое принёс в мир. Откажись Он от Своего земного пути (а в падшем мире путь этот неизбежно должен был закончиться насильственной смертью), Царство не вошло бы в наш мир, так и оставаясь ему чуждым. А тогда, конечно, ни о какой победе над грехом, ни о какой полноте праведности говорить бы не приходилось. Тогда бы в мире вообще ничего не изменилось, он и сегодня оставался бы таким, каким был многие тысячелетия до прихода Христа.

И апостол, разумеется, прекрасно это понимает. Он понимает, кто такой Иисус и что Он сделал. И напоминает об этом адресатам своего послания: ведь без такого понимания христианства нет.

Павел пишет это письмо в тот момент, когда его положение было не самым завидным. Его апостольство принесло ему не только радость и способность творить чудеса, но много страданий. И потому так важны здесь эти слова о страхе. «Ибо дал нам Бог духа не боязни, но силы и любви и целомудрия». Для того, чтобы проповедовать, нужно быть по-настоящему бесстрашным и не стыдиться свидетельствовать о том, что заповедовал Иисус и что идет в разрез с теми принципами, на которых был основан языческий мир. Павел воодушевляет Тимофея, говоря ему, что Бог дает ему это бесстрашие, что это особый дар, который получают верные.

Каждый из нас призван быть апостолом, нести в мир свет Евангелия через свою жизнь. Порой для этого требуется настоящее мужество, которое способен дать лишь Сам Спаситель. Даже если тебе не грозит смертельная опасность, для того чтобы жить в нашем мире согласно заповедям блаженства, нужна почти рыцарская храбрость.

Сегодняшнее чтение посвящено двум темам: теме развода и теме участия детей в беседах Иисуса. В первом случае интересно отметить, как Иисус интерпретирует нормы ветхозаветного законодательства. Он, очевидно, отделяет в них то, что открыто Богом как заповедь, которой нужно следовать, от того, что Бог позволяет человеку, снисходя к его слабости. Развод действительно, с точки зрения ветхозаветного закона, допустим: невозможно и бессмысленно было бы требовать от грешного человека той полноты семейной, супружеской жизни, которая была дана людям ещё до грехопадения и которая была впоследствии утеряна.

И тогда становится ясно, что брак и семейная жизнь — это дар Божий, а хранение верности в супружеской жизни — заповедь, данная на все времена. Возможность же развода — вовсе не дар Божий и уж, конечно, не заповедь, это всего лишь уступка человеческой слабости, уступка вынужденная, которой не может быть в Царстве Божием, где полнота жизни уже не предполагает никаких уступок. Иисус ставит планку предельно высоко, но Его требования и не могут быть меньшими, ведь Он предлагает их, имея в виду, что они предъявляются тем, кто живёт не по законам этого мира, а по законам Царства Божия, где эти требования оказываются вовсе не завышенными, а вполне обычными.

То же касается и присутствия детей: в мире, который живёт по привычным нам законам, всякое появление детей может лишь прервать серьёзный разговор и помешать ему. Но в Царстве Божием, где, по-видимому, глубина участия человека в общении меньше зависит от его возраста, присутствие даже маленького ребёнка при «взрослой» беседе вполне может не только не помешать, но даже оживить разговор. Так отличаются законы знакомого и привычного нам мира от тех, по которым живёт Царство Божие.

Книга Второзакония содержит гораздо более жёсткие наказания для нарушителей седьмой заповеди по сравнению с теми, которые мы находим в Книге Исхода. Такое ужесточение вызывает закономерные вопросы. Самым простым ответом на них можно считать глубоко религиозный характер книги. Книга Второзакония к Торе, к её соблюдению и ко всему, с ней связанному, подходит именно с точки зрения религиозной, религия становится тут и средством исполнения Торы, и критерием её соблюдения. Неудивительно, что при таком подходе формализма становится больше, а сами правила и наказания за их нарушение — строже.

Этот ответ, однако, сам по себе лишь указывает на проблему, но не объясняет её. Объяснение же связано с представлением о религиозности как о средстве борьбы со скверной, с осквернением. Книга Второзакония вообще требует более осознанного отношения ко всему, связанному с соблюдением Торы. Между тем чистота, отсутствие осквернения как необходимое условие самой возможности освящения было основой всего, связанного с Торой во времена написания Книги Второзакония. Главной целью и главным смыслом соблюдения Торы было именно сохранение чистоты, которую мы бы назвали ритуальной, но которая с точки зрения верующего яхвиста допленной эпохи была связана не с ритуалом собственно, а с духовной жизнью как таковой.

Для верующего человека религия нередко становится средством сохранения чистоты — ему кажется, что, чем строже религиозные нормы и правила и чем тщательнее регламентация, тем больше он приблизится к идеалу чистоты абсолютной, такой, которая позволит ему оставаться освящённым постоянно, всегда пребывая в Божьем присутствии. Между тем в языческих культах сексуальная, эротическая составляющая всегда играла достаточно большую роль, особенно в столь широко распространённом в древности на Ближнем Востоке культе Великой богини, который включал в себя нередко даже элементы ритуальной проституции. Отсюда особая строгость ко всему, что связано с сексуальной жизнью, а значит, и к седьмой заповеди, которая включает и этот аспект тоже, хотя, конечно, целиком к нему никоим образом не сводится. Не случайно рядом с жёсткими предписаниями, касающимися прелюбодеяния, появляются в тексте законы, запрещающие традиционные языческие ритуалы, связанные с культом Великой богини (запрет на ритуальное переодевание, ритуальную запашку, ритуальный посев). Всё перечисленное рассматривалось как злоупотребление той силой, которую Бог даёт человеку для жизни — а значит, как осквернение, которое разрушает жизнь не только отдельных людей, но и всей общины.

Событие, которое мы называем жертвоприношением Исаака, по-еврейски называется Акеда. Слово это означает буквально «связывание» — и в самом деле, до жертвоприношения ведь дело не дошло, дошло лишь до связывания Исаака и до возложения на алтарь. Бог остановил Авраама — и убийства не произошло. Именно убийства: вряд ли сегодня у кого-то возникнут сомнения по поводу того, как относится Бог к человеческим жертвоприношениям — Библия говорит об этом совершенно однозначно.

Так что же произошло тогда с Авраамом? Традиционно принято интерпретировать происшедшее как своего рода проверку Авраама — на верность Богу, на доверие Ему, на готовность сделать всё, чего Бог не потребовал бы. Всё это было бы так, если бы не один существенно важный момент: зачем Богу было проверять Авраама на готовность совершить то, что в глазах Божьих является двойным грехом — отступничества и убийства? Отступничества потому, что человеческие жертвоприношения в те времена приносились только подземным богам, богам нижнего мира, владыкам мира теней, а убийства по причине вполне понятной — Богу человеческие жертвы не нужны по определению, так, что тут с Его точки зрения именно убийство, и ничего больше. Как же, однако, тогда быть с голосом, который слышал Авраам? Если не Бог, то кто? И где был Бог, если это был не Его голос?

В библейском рассказе об Акеде Бог не назван по имени, Он там просто Бог — и слово, которое использовано в тексте для обозначения Бога, не использовалось во времена Авраама. Перед нами явно пересказанная история, пересказанная, судя по особенностям текста, кем-то из священнической среды. В этой среде (да и вообще в допленные времена) верующие яхвисты не различали волю Божью и Его попущение, как мы их различаем сегодня — по крайней мере, на уровне терминов. Если Бог позволил Аврааму услышать голос, значит, голос от Него.

Что же мог тут думать сам Авраам? Он знал: его Бог — Эль-Шадай, Бог силы, как Он сам назвал Себя во время второй из описанных в Книге Бытия теофаний Аврааму. Источник силы древние были скорее готовы искать в нижнем мире, под землёй, чем в верхнем, на небесах. Что, если Бог Авраама — владыка нижнего мира? Тогда Он может потребовать человеческого жертвоприношения… но тогда как же обещания, связанные с Исааком? Как же заключённый с Богом союз-завет?

Испытание абсурдом — самое страшное. Потому, что абсурд парализует душу — а парализованная душа гораздо страшнее парализованного тела. Между тем Авраам всё же сохраняет доверие к своему Богу — на вопрос Исаака о ягнёнке он отвечает: Бог найдёт Себе ягнёнка. И Бог действительно его находит, освобождая душу Авраама от власти той силы, которой попустил ею овладеть.

Он хвалит Авраама — за верность. За то, что не пошёл назад, не отступил. Авраам же, даже находясь под властью попущенной Богом тёмной силы, понимает: назад ему пути нет. Там, позади, нет спасения от того злого абсурда, в котором он оказался. Чтобы спастись, идти надо только вперёд, навстречу Богу. Авраам идёт вперёд — и действительно встречает Бога, Который принимает его, освобождает от власти тьмы и хвалит за верность.