Мысли вслух на  15 Июня 2026

Павла едва ли можно обвинить в том, что он боялся смерти. И всё же бывали ситуации, когда он предпочитал её избежать. Как видно, в своей жизни он руководствовался отнюдь не одним бесстрашием. Конечно, в жизни Павла, как и всякого христианина, основную роль играл промысел Божий. И не Павел, а Бог решал, как поступить апостолу в той или иной ситуации.

Но всё же: есть ли во всём происходящем какая-нибудь логика? Наверное, есть, ведь для свидетеля свидетельством может быть не только собственная жизнь, но и собственная смерть. Всё зависит от того, как жить и как умереть.

Но ведь свидетельствовать всё же имеет смысл лишь людям, которые могут и хотят хоть что-то услышать. Невозможно свидетельствовать фанатику, целиком погружённому в свой фанатизм, или, к примеру, беснующейся толпе. В таких ситуациях молчал даже Сам Спаситель. И Павел, судя по всему, тоже считает свидетельство в таких случаях делом абсолютно бесполезным. Если люди дали обет не есть и не пить до тех пор, пока жив их враг, значит, своего врага они ненавидят до безумия, до умопомрачения, так что ни о каком свидетельстве тут речь идти не может. С таким же успехом можно было бы попробовать свидетельствовать голодному крокодилу.

А поскольку самоубийство не свидетельствует ни о чём, кроме неразумия свидетеля, Павел и не считает нужным приносить себя в жертву тем, кто хочет только его смерти и больше ничего. И он спасается от рук своих потенциальных убийц — спасается именно для того, чтобы успеть ещё засвидетельствовать Царство тем, кто был готов и мог услышать.

Павел обращает внимание на то парадоксальное положение, в котором оказывается всякий, хотящий следовать Закону. Грех, оказывается, только тогда и проявляется, «оживает» тогда, когда в жизни человека появляется Закон. Речь здесь идёт, конечно, не только и не столько о внешнем Законе, сколько о Законе внутреннем.

Осознавая Закон как внутренний духовно-нравственный императив, добросовестный и честный перед собой человек естественным образом пытается ему следовать. Тут-то его собственная греховность и выявляется во всей полноте. Пока речь идёт о внешнем, о юридическом или даже моральном кодексе, исполняющий его сталкивается лишь с конкретными грехами, от которых надеется со временем избавиться, научившись соблюдать заповеди, кажущиеся ему всего лишь правилами праведной жизни. Когда же Закон осознаётся именно как внутренний императив, духовный и нравственный, как нечто такое, что должно определить жизнь человека полностью, каждую его минуту и каждый шаг, оказывается, что речь идёт не об отдельных грехах, от которых можно избавиться так же, как избавляются от недостатков собственного характера, а о фундаментальной повреждённости самой человеческой природы.

И теперь эта повреждённость перестаёт быть богословской абстракцией и становится совершенно конкретным внутренним препятствием. Чем больше человек стремится слиться с ощущаемым всем существом внутренним стержнем, тем сильнее проявляется тот хаос, который отделяет его от цели. Столь, казалось бы, близкая праведность оказывается недостижимой, и чем ближе к ней подходишь, тем непреодолимее преграда. Хаос греховного существования лишь усиливается на фоне внутреннего Закона — подобно тому, как эхо в горной пещере многократно усиливает какофонию. Чем ближе человек к внутреннему Закону, тем смертоноснее оказывается грех. Заповедь словно становится тем инструментом, которым грех пользуется для того, чтобы духовно умертвить человека, разрушить всю его жизнь («взяв повод от заповеди, обольстил меня и умертвил ею», как передаёт Синодальный перевод соответствующие слова апостола). Но дело, разумеется, не во внешнем или внутреннем, а в самой испорченности человеческой природы, в которой ни Бог, ни данный Им Закон уж точно не виноваты.

Конечно, сразу возникает желание обличить нехорошую Иезавель и гадкого Ахава, но, может быть, не стоит о них и говорить — всё ведь, в сущности, и так ясно. А вот что не вполне ясно: имеет ли смысл упорство Навуфея? Стоит признать, что совершенно несовременно выглядит такая вот забота о винограднике отцов его. Дал бы ему Ахав неплохие деньги — и все дела. Нет, почему-то для Навуфея крайне важно, что это не просто виноградник, а именно наследство отцов!

Можно, конечно, сказать, что у нас с вами не то что виноградника или родового имения — вообще, считай, никакого наследства предков нет, и говорить тут не о чем. А всё-таки — что значит понятие «наследство отцов моих» лично для меня? И стоит ли сдавать это понятие в архив?

Сегодняшнее чтение продолжает обличение пророком народа Божия, однако теперь в нём появляется новая грань, прямо связанная с темой суда. Речь идёт о попытках Бога духовно исцелить народ, упоминаемых в проповеди Осии (ст. 1). Неудивительно, что исцеление обнажило все грехи народа, поэтому и реакция на это оказалась вполне ожидаемой: народ отшатывается от Бога, предпочитая оставаться тем, каков он есть, и забывая о Боге в надежде, что каким-то непостижимым образом всё обойдётся и Он закроет глаза на его грехи. Но Бог, очевидно, помнит всё и не собирается ни о чём забывать (ст. 2).

Казалось бы, сама мысль о том, что Бог может забыть о грехах тех, кого считает Своим народом, что Он вообще может остаться безразличным к человеческой греховности, должна казаться верующему человеку как минимум странной. Но в данном случае, по-видимому, речь идёт не об осмыслении ситуации, а, напротив, о поведении совершенно иррациональном.

Ситуация в Северном (Израильском) царстве, где проповедовал пророк, была в религиозном отношении весьма противоречивой. Власти здесь, с одной стороны, поощряли фактическое язычество под видом двоеверия (такова была официальная религиозная политика почти всех царей, когда-либо правивших на Севере), с другой же — желали выказать себя большими яхвистами, чем власти соседней Иудеи (Южного царства), где официально никаких реформ не проводилось и яхвизм формально сохранялся в том изначальном виде, в котором он существовал в ещё едином Израиле при Давиде и при Соломоне. Но удавалось это плохо, ведь ещё Иеровоам, основатель Северного царства, полностью порвал не только с Иерусалимом, но и с традиционным левитским священством, основав альтернативный религиозный центр в Вефиле и учредив новое священство, не имевшее ничего общего ни с Торой, ни с традицией. «Политическая целесообразность» возобладала и над той, и над другой, а пророки, противостоявшие этому, подвергались гонениям.

При этом просто отказаться от проводимой религиозной политики власти уже не могли: ведь каждый правивший в стране царь понимал, что, решись он на такой шаг, ему придётся расстаться с троном. Его подданные, в свою очередь, осознавали, что им придётся жить как-то иначе, и многие из тех, кто нажил своё состояние не просто греховным, но и прямо преступным путём (ст. 3–5), скорее всего, потеряют всё. К такому развитию событий, как видно, никто не был готов, но и обосновать своё нежелание перемен ни правители, ни их подданные не могли, ведь все понимали, что против них свидетельствуют и Тора, и традиция. Оставалось лишь цепляться за любую, даже призрачную возможность, если она, как казалось, позволяла решить проблемы, ничего не меняя по существу (ст. 8–12).

Подобная позиция может лишь завести в тупик — как духовный, так и политический (ст. 13–16). Именно о нём предупреждает пророк своих соплеменников, но ни он, ни Сам Бог не могут изменить выбор тех, кто предпочитает держаться за своё, отталкивая спасающую руку Божию.

Не может не броситься в глаза уверенность пророка Наума в том, что Высший суд справедлив. Справедливость Господа проявляется как в Его благости к надеющимся на Него, так и в посылаемом Им возмездии за зло. Это — две стороны справедливости, и без любой из них она на земле не может осуществиться. Но зло существует, паразитируя на живых людях, поэтому победить его в земном мире невозможно, не причиняя боль его жертвам, ставшим носителями зла.

Упрёки Наума в адрес Ассирии могли бы показаться всего лишь одним из проявлений национальной вражды, но подобный взгляд был бы поверхностным. За обличениями конкретного земного врага нетрудно увидеть более глубокое понимание смысла тех событий, разворачивающихся перед взором пророка. Ведь современная Науму Ассирия являет собой реальное воплощение зла: это не просто враждебное государство, а агрессивная языческая империя, которая не только стремится завоёвывать соседние царства, но и самим своим образом жизни бросает вызов Богу Израиля. Её гибель — нечто большее, чем просто военное поражение: это закономерный финал нечестивых притязаний.

Но вот неожиданно раздаются слова о стопах благовестника, возвещающего мир, и мы видим, что поражение врага — не самоцель для пророка. Не тому он радуется, а наступающей возможности наконец-то начать нормальную мирную жизнь.

Должно быть, такими же были мирные надежды в 1945 году. Мир и тогда не наступил раз и навсегда: промежуток между поражением старого врага и появлением новых опасностей оказался недолгим. Но, обращаюсь к тому времени, всё ещё недавнему по историческим меркам, мы можем лучше ощутить, что чувствовали Наум и его современники в дни крушения Ассирии.

Что такое свобода? Если мы не имеем права сойти с пути, который нам не нравится, — разве мы свободны? Можно ли считать, что у нас вообще есть такое право, если попытка его реализовать карается смертью? Вообще, жизнь под законом, пусть даже принятым нами добровольно, — является ли она свободой? Разве свобода — это исключительно следование ранее избранному пути, а не возможность выбора в каждой его точке?..

А если этот путь — путь выхода из рабства?