Мысли вслух на  21 Июля 2026

Иисусу за время Его земного служения не раз задавали каверзные вопросы и предлагали задачки на сообразительность из существовавших в те времена пособий по изучению теологии. На эти каверзные вопросы существовали, разумеется, некие традиционные ответы (другой вопрос, насколько они были убедительными). Но Иисус даже их использует для свидетельства о Царстве. Так произошло и с заданным Ему вопросом о женщине, многократно выходившей замуж (вероятно, речь здесь идёт об обычае левиратного брака). Как видно, этот пример саддукеи (и прежде всего, очевидно, представители храмового священства) использовали для опровержения возможности всеобщего воскресения, в которое верила Синагога (и в первую очередь, конечно же, фарисеи).

Нетрудно увидеть, что главное недоразумение здесь связано не с какими-то богословскими тонкостями, а с неверным пониманием Царства и его природы. И Иисус, не вдаваясь в отвлечённые рассуждения, обращает внимание Своих собеседников именно на этот момент. Он прямо говорит им: вы не понимаете ни Писания, ни того, как Бог действует в мире. И добавляет: в Царстве Божием не женятся и не выходят замуж, а пребывают, как ангелы на небесах.

Ответ замечательный. Остаётся лишь понять, как же именно ангелы «пребывают на небесах». Но тут Иисус, как видно, не даёт Своим собеседникам никаких дополнительных пояснений. Ясно лишь одно: на образ жизни в непреображённом мире это не похоже. И суть тут не в том, чтобы пытаться понять, какими бывают супружеские отношения в Царстве. Суть в том, чтобы осознать, что ни на что, происходящее в нашем мире, это не похоже, и не пытаться экстраполировать на Царство земные законы.

А между тем, судя по предложенному Иисусу вопросу, такие экстраполяции были в иудейской теологии того времени обычным делом. Иисус же, как видно, предлагает собеседникам отвлечься от привычных им клише. И не столько ради них самих (они и вопрос-то задавали только для того, чтобы «срезать»), сколько ради слушателей, ведь разговор-то был публичным. И надо было дать им понять, что Царство на самом деле совсем иное. Хотя бы тем из них, кто может и хочет услышать.

Образ Марфы и Марии в христианской традиции стал хрестоматийным, символизируя два вида христианского служения — деятельный и созерцательный — и вместе с тем расставляя приоритеты: ведь Спаситель совершенно недвусмысленно говорит о том, что в служении является главным. Обычно Его слова понимают как указание на то, чем была занята Мария, слушавшая слова Иисуса, не отрываясь ни на минуту. Между тем «одно» и «многое» допускают и несколько иную интерпретацию. Не случайно о «многом» Иисус говорит как о чём-то таком, что доставляет человеку тревогу и беспокойство — так, по крайней мере, выходит, если понимать греческий текст буквально.

Марфа много суетится, она всё время думает о чём-то таком, что тревожит её и лишает покоя. Слушать ей некогда — не потому, что она занята хозяйственными делами, а из-за этого постоянного беспокойства, лишающего её внутреннего мира. Множество дел её беспокоит именно потому, что она целиком погружена в них: она внутренне мечется от одного дела к другому, волнуясь, что её не хватит на всё, что она, как ей самой кажется, должна сделать; и именно её волнение, а не множество дел, обессиливает её настолько, что слушать Спасителя у неё уже нет сил.

Выход тут только один, и Иисус его указывает: уйти от многого к единому, к тому главному, что держит человека, к отношениям с Ним, с Иисусом. Когда они становятся центром и средоточием внутренней жизни человека, вокруг этого центра выстраиваются и все внешние дела, но человек теперь уже не распыляется, не раздробляется на множество собственных проекций, связанных с повседневными делами, а остаётся внутренне цельным и собранным вокруг того одного, что действительно насыщает жизнью и его самого, и все его дела.

Пророки немало говорили о грехах и преступлениях народа Божия. Но в их словах было не только обличение: там всегда присутствовала и надежда. Времена Михея, младшего современника Исайи Иерусалимского, были в духовном отношении весьма неоднозначной эпохой. Так, правивший тогда в Иудее царь Езекия много сделал для борьбы с языческими культами, запретив публичное поклонение языческим богам в своей стране. Яхвизм оказался популярен, и проповедь Михея (равно как и Исайи) немало тому способствовала.

Но уничтожить языческие алтари и святилища оказалось куда проще, чем изменить людей, чьи души и сердца оставались во многом прежними. Прежними оставались и грехи: яхвизм для подавляющего большинства новых верующих сводился к пышным религиозным церемониям и весёлым праздникам; о соблюдении данных Богом заповедей, о Торе при этом думали редко и неохотно. Религиозный подъём отнюдь не означал быстрых духовных перемен в обществе. Прежние грехи не отпускали людей; то, что вошло в привычку, изживалось медленно и с трудом, даже тогда, когда люди искренне хотели стать другими.

Здесь проявилось то, о чём немало говорится в священнических книгах Пятикнижия: последствия греха, совершённого сознательно, тяготеют над человеком, даже несмотря на раскаяние — так же, как тяготеют они и над народом, если грех был общенародным. Тогда-то и было открыто пророку, что ситуация может быть изменена лишь особым, совместным и целенаправленным духовным усилием Бога и Его народа. Михей ничего не говорит об испытаниях, которые ожидают народ, как говорит о них Исайя Иерусалимский, но он понимает, что изжить последствия совершённых народом грехов без потрясения — быть может, потрясения катастрофического — уже не удастся. Однако понимает пророк и другое: Богу не нужны катаклизмы ради катаклизмов. Он лишь хочет дать Своему народу шанс начать историю с чистого листа, а для этого чистым листом должен стать и сам народ. Все исторические катаклизмы нужны в конечном счёте только ради этого — и ради того, чтобы в этой новой истории обновлённый народ сумел встретить обещанного ему Богом Мессию.

В разговорах Иисуса фарисеи часто предъявляют Ему претензии по поводу того, как Он обходится с теми или иными предписаниями и традициями. Одно из центральных мест в этих спорах занимает суббота. Что можно и чего нельзя делать в субботу?

В сознании иудея того времени ответ на этот вопрос требует серьёзного знания Закона и комментариев на него от авторитетных учителей. Но то, как этот вопрос ставит Иисус, превращает богословскую дискуссию в прямой вызов совести (которая есть не только у учителей и богословов): что можно делать в субботу — добро или зло? спасать или губить? Евангелие учит нас ставить волнующие нас вопросы именно так, ведь совесть часто бывает лучшим советчиком — даже в богословии.

Причины неверия в Иисуса евангелист описывает совершенно исчерпывающе. И всех неверующих он делит на две категории: тех, кто не хочет видеть истину, и тех, кто просто боится. Второй случай более-менее понятен: страх и трусость во все времена были одними из главных препятствий на пути праведности, мешая идущим или желающим идти этим путём принимать правильные решения; а вот с первой категорией ситуация сложнее. Наверное, всё-таки трудно представить себе человека, который в обычной жизни добровольно ослепляет себя или просто закрывает глаза с тем, чтобы, не видя окружающей его реальности, заменить это видение фантазиями. Оно и понятно: в обыденной жизни последствия такого поступка могут быть самыми неожиданными и неприятными. А вот в жизни духовной такой выбор делают, как видно, многие и достаточно часто, хотя последствия здесь едва ли окажутся менее серьёзными. Почему же так?

Причину такого поведения, кажется, понял уже афинский философ Сократ, живший за пять веков до Рождества Христова. Он говорил, что люди часто принимают малое добро за большое, а большое зло за малое (равно как и наоборот) лишь потому, что большое на расстоянии кажется меньше, чем есть на самом деле. К духовной жизни это относится в той же мере, что и к обыденной.

Конечно, отказаться от удобных и привычных взглядов, от устоявшегося мировоззрения, особенно мировоззрения религиозного, как минимум дискомфортно. А день Суда кажется таким далёким, таким маленьким на фоне этого дискомфорта, что… им пренебрегают — быть может, в надежде, что, пока он наступит, что-нибудь как-нибудь утрясётся, образуется, само собой разрешится, и как-нибудь мы всё-таки войдём в Царство, что называется, малой кровью, без особых жертв или потерь.

А от тех, кому, как говорится в таких случаях, больше всех надо, лучше избавиться. Всё равно спокойной жизни с ними не будет. А как избавиться — вопрос технический.

Благословение и проклятие, о которых говорит Бог, выражены в Книге Второзакония предельно просто: это жизнь и смерть. Мы редко рассуждаем о религии в таких терминах. Нам больше понятны слова о душевном спокойствии, о нравственном фундаменте и прочем. Но тем не менее природа отношений с Богом не изменилась за три с половиной тысячи лет: с Ним — всё так же — жизнь, а без Него — смерть. Мы начинаем понимать это только в экстремальных ситуациях, когда приходится кричать: «Господи, спаси!» — и тогда вопрос о религии переходит из плоскости «как поститься» или даже «как молиться» — в плоскость «быть или не быть».