Мысли вслух на2 Марта 2026

Послание Иакова содержит много таких глубоких изречений, афоризмов, в которые нужно вдумываться. «Плод... сеется»: то есть речь идёт о самом начале действия правды, об условиях, в которых правда может начать действовать. «Правда» — это и «праведность», и «справедливость», и «правота». Как для нас, людей, естественно бороться, даже драться за то, чтобы доказать свою правоту, за то, чтобы добиться того, что мы считаем справедливостью! И вот Писание нас осаживает: правда действует только через тех, кто хранит мир.

Мир — это не просто отсутствие войны, ненависти, драки, мир — это очень позитивное состояние мыслей, чувств, отношений, обретающих гармонию, равновесие — в опоре на постоянную и неизменную любовь Божию.

Опять мы читаем про «тот день», но насколько отличающуюся картину мы видим! В том, что открывается пророку, много слоёв, относящихся, по-видимому, к разным временам. И если про все пророчества (может быть, почти все) предыдущих глав мы можем сказать, что они исполнились, то исполнение этого пророчества произошло лишь отчасти, потому что отрасль Господа явилась в красоте и чести и очищение духом суда и духом огня совершилось, но постоянное, видимое для всех присутствие славы Божией во всей полноте Его силы нам обещано только во Втором Пришествии.

У каждого человека бывают моменты, когда он сознаёт, что грешен. Даниил говорит об общей вине (Дан 9:5), не отнекиваясь и не оправдываясь тем, что он не один согрешил. И противопоставляет эти грехи не «чужому дяде», а святости, красоте Самого Бога. Даниил смотрит на Господа, очищаясь под Его милосердным взглядом, который будет явлен миру в Иисусе.

Иисус тоже говорит о милосердии Бога, напоминая иудеям о ветхозаветных истинах. Но Он идёт дальше: «Будьте милосерды, как и Отец ваш милосерд», — призывая к действию и подражанию. Стих 38 кажется противоречивым, но так и выглядит милосердие Божие, Его закон. Во второй части стиха мы читаем о вечном неравенстве наших отношений с Богом: Он просто не может дать меньше – меньше, чем Его Воплощение, Любовь и Крест. Именно этими Его дарами мы поверяем всё, что совершаем в мире.

Сегодняшнее чтение, помимо прочего, замечательно ещё и тем, что оно рассказывает о том, как виночерпий вспомнил об Иосифе. Правда, для этого понадобились два года и благоприятные для карьеры просителя обстоятельства (ст. 1, 8–14). Теперь, когда истолкователь сновидений понадобился самому фараону, и никто из его окружения не мог помочь, вспомнить об Иосифе означало оказаться полезным не только Иосифу, но и самому фараону, что, разумеется, в корне меняло дело и давало Иосифу шанс не только на освобождение, но и на новую, на сей раз совершенно головокружительную карьеру.

Впрочем, дело было, конечно, не в одном лишь истолковании сновидений фараона (ст. 1–7). Оно как раз не составило особого труда, ведь смысл их был вполне прозрачен (ст. 25–32). И самому фараону, и его приближённым больше всего понравился предложенный Иосифом план того, как воспользоваться наступающими годами изобилия с тем, чтобы подготовиться к грядущей следом засухе и голоду (ст. 33–36). Египет переживал тогда нелёгкие времена, страна почти распалась на отдельные области, из пустынь нападали кочевники, которые сумели не только закрепиться в дельте Нила и создать там своё небольшое государство (дело в египетской истории доселе небывалое), но и захватить на некоторое время египетский престол (правившая в это время в Египте династия была по происхождению семитской). Эта ситуация, с одной стороны, давала самому Иосифу и его соплеменникам такие возможности, которых у них не могло быть ни в какие другие времена, но, с другой стороны, она требовала от властей решительных действий. Собрать и сохранить излишки зерна было лишь половиной дела; впоследствии предполагалось ссужать этим зерном разоряющиеся из-за засухи крупные частные хозяйства, вначале под залог будущего урожая, а затем и под залог самого имения (Быт. 47 : 13–26). Таким образом, без всяких репрессивных мер практически ликвидировалось крупное частное землевладение, которое было экономической основой областного сепаратизма, а земля переходила в собственность государства. Естественно, центральная власть при этом усиливалась, и государство укреплялось. Неудивительно, что предложенный Иосифом план был принят, как говорится, на «ура», а реализацию его было решено поручить самому Иосифу как автору проекта (ст. 39–49).

И всё же самым замечательным эпизодом в сегодняшнем отрывке можно считать упоминание Иосифом своего Бога в ответ на вопрос фараона об истолковании сновидений (ст. 15–16). Нетрудно помнить о Боге во времена бед и несчастий; куда сложнее не забыть о Нём в годы успехов и процветания. И, наверное, ещё труднее вспомнить о Нём тогда, когда перед тобой открываются такие возможности, какие открылись Иосифу, стоявшему перед фараоном, который ожидал от него истолкования своих сновидений. В такой ситуации о Боге вспоминает лишь тот, для кого отношения с Ним стали центром и смыслом всей жизни.

Сегодняшнее чтение затрагивает очень важную тему, связанную со служением и свидетельством не только Иоанна Крестителя, но и Самого Иисуса. Для Иисуса совершенно несомненно то, чего не увидели многие из приходивших к Иоанну: он был величайшим из всех пророков, когда-либо проповедовавших народу Божию (ст. 28). Между тем не принимают Иоанна как раз те, кто считал себя мессианским остатком, о котором говорили пророки, — фарисеи и учителя Торы («книжники») (ст. 30). И в сегодняшнем отрывке мы видим, как объясняет это неприятие Иисус. Он сравнивает отвергающих Иоанна с детьми, обиженными на своих сверстников, не желающих играть по установленным ими правилам (ст. 32). Потому-то их и не устраивает ни строгий аскетизм Иоанна, ни доступность и открытость Иисуса (ст. 33–34).

Суть проблемы Иисус выражает одной фразой: премудрость оправдана её детьми (ст. 35). Для лучшего понимания этой фразы важно иметь в виду, что понятие мудрости у евреев издавна ассоциировалось не столько с теорией и абстрактным знанием, сколько с практикой. Вначале имелись в виду практические навыки того или иного мастерства, позже — практика межчеловеческих отношений, столь необходимая правителям, судьям и государственным людям, а после Вавилонского плена с мудростью стали связывать и практику следования Торе, также требовавшую определённого навыка, который в известном смысле можно было бы назвать навыком праведной жизни.

Иисус имеет в виду другой навык и другую практику — практику тех богословских диспутов, которые так любили и учёные раввины, и просто образованные верующие. В евангельские времена такого рода диспуты были излюбленным занятием и времяпрепровождением многих жителей Иерусалима. И случилось так, что для многих, как видно, эти диспуты превратились в самоцель. Речь шла уже не о том, как, читая Писание, понять через него волю Божию, а о том, какие ещё интерпретации прочитанного можно придумать.

Конечно, сами по себе такие интеллектуальные упражнения достаточно безобидны, а иногда они могут быть даже полезны. Но если ими слишком увлечься, они порой уводят от реальности. Ведь все такие упражнения всегда в известной степени условны. И, если приучить себя видеть мир исключительно через призму богословских концепций, хотя бы и основанных на Писании, очень легко за ними не увидеть Бога и Того, Кого Он посылает в мир. Тем более что, принимая Христа, от многих концепций придётся отказаться. А хотелось бы, конечно, чтобы реальный Мессия им соответствовал — так, чтобы не надо было ни от чего отказываться. Но соответствия нет, и тогда приходится выбирать. Для кого-то собственная мудрость может оказаться важнее Царства. И тут ничего не поделать даже Богу: такова цена человеческой свободы.

С благословением детей Иосифа происходит то же самое, что произошло в своё время с благословением самого Иакова и его брата Исава: Иаков ведь тоже получил «не своё» благословение. Правда, то благословение он заполучил сам и притом обманом, а в данном случае ни о каком обмане говорить не приходится, но суть дела не меняется: первое место получает не тот, кому оно должно было бы принадлежать соответственно обычаю и установившимся традициям. Бог вообще нередко устоявшиеся традиции и человеческие обычаи нарушает, быть может, ещё и с тем, чтобы люди не считали то и другое чем-то незыблемым и исходящим прямо от Него.

Здесь же, между прочим, становится ясно ещё и то, насколько изменилось представление о благословении у Иакова по сравнению с его отцом, Исааком. У Исаака оно ещё вполне традиционное, связанное с традиционными же представлениями о силе, которую можно взять или отдать, но только один раз: ведь то, что отдано, назад уже не вернуть. Сила эта для Исаака связана с Богом Авраама, именно Он её источник, но в остальном благословение, как его понимает Исаак, практически ничем не отличается от языческого. Даже если он ошибся, даже если Бог не хотел, чтобы он отдал свою силу Иакову вместо Исава (а Исаак вполне мог так думать, обнаружив свою ошибку), сделать ничего было нельзя: что отдано, то отдано. Для самого же Иакова благословение стало в первую очередь действием Божьим, а на себя он смотрит лишь как на инструмент в Его руках. Он лишь носитель Божьей силы, но никак не её хозяин, и передаёт он её только тому, на кого укажет Бог.

Никто другой просто не сможет её получить — ведь в конечном счёте хозяином её остаётся Бог, а человек может быть тут только распорядителем, который волен распоряжаться постольку, поскольку его распоряжения не выходят за рамки Божьего плана, Божьих намерений и Божьей воли. Оттого-то теперь уже невозможными становятся коллизии вроде той, что имела место во время обманом полученного Иаковом благословения. Оно и неудивительно: ведь Иаков действительно стал не просто вождём своего племени, но и вождём народа Божия. Бог сделал Иакова тем, кем хотел его видеть.