Мысли вслух на3 Января 2026

Павел называет веру тем, что, прежде оставаясь невидимым, теперь обнаруживает себя. Конечно, если бы под верой он понимал некую богословскую концепцию или хотя бы просто мировоззрение, фраза эта звучала бы загадочно. Но, судя по контексту, под верой автор послания понимает, прежде всего, безусловную верность Богу и раз заключённому с Ним союзу. При таком понимании веры многое становится понятнее. Конечно, если бы мы основывали наши надежды только на чём-то человеческом, будь то даже глубокая вера, эти надежды всё же висели бы в воздухе: ведь от нашей веры, даже самой глубокой, ход истории едва ли изменился бы кардинальным образом, а Царство к нам не приблизилось бы ни на йоту.

Иное дело верность отношениям с Тем, от Кого зависит и земная история, и Царство. Такая верность действительно становится залогом того, что всё, обещанное нам Богом, всё, на что мы надеемся с Его слов, действительно станет когда-нибудь реальностью нашей жизни. И не просто станет в будущем, а уже становится: ведь верность Богу означает и участие в осуществлении Его планов, тех самых планов, с которыми и связаны данные Им обещания. Наша верность становится Его орудием, и тогда оказывается, что невидимые прежде замыслы Бога осуществляются и становятся видимыми, в том числе, и благодаря нашей верности. А нам эта верность открывает дорогу в Царство, становясь залогом осуществления нашей главной надежды.

«Не можете служить двум господам» — это о чём? О теле? О мире? О сребролюбии? А главное: если двум господам служить нельзя, как вообще жить в мире, который, как известно из того же Евангелия, «лежит во зле»? Что делать? Бежать от мира, бежать в пустыню, как во все времена поступали монахи, отшельники, пустынники?

Но действительно ли это выход? Ведь и в пустыне, и в лесу придётся думать о том, чтобы как-то себя прокормить, хотя бы по минимуму. А там это может оказаться, пожалуй, ещё проблематичнее, чем в городе. Да и не в одном пропитании дело, а в принципе: если двум господам служить нельзя, значит, и по законам того мира, в котором мы живём, жить тоже нельзя. Куда ни беги, он всё равно с тобой: ведь любой из нас — его часть, и зло, в котором он лежит, имеет к нам отношение.

Но, если Царство существует, если оно уже вошло в наш мир с тем, чтобы его преобразить, значит, ещё не всё потеряно. Если есть альтернатива, значит, можно жить в этом мире, не подчиняясь ему, жить по законам Царства и не раздваиваться, не служить двум господам. Так, конечно, жить не просто, но принципиально такая жизнь возможна. И, значит, миру, лежащему во зле, альтернатива есть. Главное — найти её, а, найдя, не потерять.

Вот в чем состоит в первую очередь дар пророчества: не в предсказании будущего, а в прозревании смысла того, что уже происходит. Иисус потом назовет Иоанна Крестителя величайшим из всех пророков, а сейчас мы читаем о том, как этот величайший пророк прозревает в безвестном до того дня плотнике из Назарета то главное, ради чего Сын Божий воплотился на земле. Иоанн использует язык, понятия Ветхого Завета, тем самым еще раз свидетельствуя о том, что Новый Завет является продолжением и исполнением обещанного в Ветхом Завете, что оба Завета являют нам одно и то же, разворачивающееся во времени, в истории, Откровение.

«Агнец Божий». Божий — значит принадлежащий Богу, а не миру, «кадош» (святой), предназначенный к отданию Богу. Агнец, ягненок, — не просто животное из стада, но традиционная жертва Богу, начиная с жертвоприношения Авеля (Быт. 4) и Авраама (Быт. 22). Жертвоприношение невинного и беспорочного агнца совершалось ради восстановления мира с Богом, мира, нарушенного человеческим грехом. Но, конечно же, никакой ягненок не может своей смертью искупить вину человека. Только человек, Сын Человеческий, способен стать Искупителем, но так как Бог не хочет смерти никого из сотворенных Им людей, то только Сын Божий — предвечно рожденный, но вочеловечившийся; чистый, невинный и непорочный, но взявший на Себя расплату за грех мира, — примиряет нас с Богом Своей крестной смертью.

Иоанн, исполненный Духом Святым, открывает эту непредставимую для людей истину людям, и мы видим, как некоторые из слушающих его, принимают это свидетельство и становятся учениками Христа, апостолами. Если и мы примем это свидетельство, то вся наша дальнейшая жизнь будет следованием за Учителем и Спасителем, через смерть в воскресение и жизнь вечную.

В Евангелиях часто упоминаются «расслабленные» и их исцеления. По-видимому, речь идёт не об одной и той же болезни, а о разных, имеющих, однако, некие общие симптомы. Скорее всего, речь идёт или о каких-то видах паралича, или о нервных болезнях, из-за которых у человека может нарушиться координация движений. Во всяком случае, эти болезни в евангельские времена лечить не умели, и такие больные были обречены на страдания до конца своих дней. Возможность избавиться от такой болезни, несомненно, должна была привлекать к Иисусу многих, тем более, что слухи по небольшим городам Иудеи и Галилеи распространялись быстро. Неудивительно, что Его повсюду сопровождает толпа людей, из которых огромное множество ждёт исцеления от своих болезней.

Так было и в доме небольшого галилейского городка Капернаум, о котором рассказано в сегодняшнем чтении: сюда тоже набилось столько народу, что многие уже не могли не только войти в дом, но и подойти к дверям (ст. 2). Неудивительно, что больному человеку, который из-за своей болезни не мог ходить, так что близким пришлось нести его на руках на подстилке (в Евангелии она названа «постелью», ст. 4), никак не удавалось пробиться сквозь толпу к Иисусу. Оставался один путь: через плоскую крышу, которая на Востоке используется обычно, как открытая терраса (ст. 4). Такая крыша была обычно глинобитной, и проделать в ней отверстие, достаточно большое для того, чтобы спустить через него подстилку с лежащим на нём человеком, было непросто, но возможно.

Но слова, сказанные Иисусом при исцелении, вызвали недоумения и возражения у присутствовавших при этом «книжников» (ст. 6–7). «Книжниками» называют в Евангелиях людей, изучавших «Закон», т.е. книги Священного писания, и обучавших ему других. В наши дни мы назвали бы таких людей профессиональными теологами. Как и сегодня профессиональные теологи в Церкви, эти люди пользовались в Синагоге особым авторитетом за свои знания, их уважали, к их мнению прислушивались. Но, как это, к сожалению, случается иногда со всеми теологами во все времена, они нередко слишком формально подходили к вопросам, которые вовсе не требовали такого формально-богословского подхода, нередко придираясь к мелочам и не замечая за ними главного — Царства Божия, которое принёс в мир Иисус.

У народа не было какого-то особого, специально выделенного времени, чтобы научиться воевать. Учиться войне приходилось по ходу дела, продвигаясь по пути, по которому Бог вёл Свой народ, и сталкиваясь на этом пути с врагами, которые и становились учителями евреев во всём, что касается войны. Однако главным учителем всё же оставался Сам Бог. Это Он учил Свой народ той духовной цельности, без которой невозможно настоящее мужество и без которой поэтому нельзя стать воином, оставшись в лучшем случае лишь забиякой и драчуном. Для того же, чтобы стать воином и обрести мужество, надо было научиться идти за Богом, не оборачиваясь назад и не оглядываясь по сторонам.

Первое — умение не оборачиваться назад, не вспоминать ежечасно Египет и египетскую жизнь, которая теперь стала казаться почти райской — пришло лишь тогда, когда ушло поколение Исхода, поколение тех, кто покинул Египет. В этом поколении большинство совершенно не было готово идти за Богом без оглядки. Иное дело — их дети, на долю которых пришлись первые стычки с врагом, первые сражения, ещё локальные, ещё совсем не столь масштабные, как те, которые ожидали народ в Палестине, но уже дающие некоторое представление о врагах, с которыми ему придётся иметь дело впоследствии. Что же до умения не оглядываться по сторонам, то тут большую роль сыграл навык движения за Богом шаг в шаг, в частности, по территории, на которой народ оказывался окружён племенами если не враждебными, то, по крайней мере, и не слишком дружелюбными. Тут именно Бог прокладывает Своему народу маршрут, именно Он определяет, кого обойти, а с кем вступать в войну. Полагаться в данном случае надо было не на свою интуицию или военный опыт (которого, собственно, ещё почти не было), а на Божьи указания.

Конечно, жизнь народа не сводилась к одной войне. Война была лишь её частью — и во многом от духовного состояния народа зависело, какое место она заняла бы в народной жизни. Однако именно во время войны, в ситуациях критических, а иногда и пограничных народ приобретал те качества, которые пригодились бы ему впоследствии в мирной жизни, если бы он их не потерял: умение слышать Бога и делать то, что Он велит. Качества абсолютно необходимые каждому, которые, к сожалению, падший человек зачастую приобретает лишь на грани жизни и смерти.

Библейский рассказ о грехопадении во все времена вызывал у читателя множество вопросов. Что означает, что символизирует дерево познания добра и зла? Почему знать добро и зло — плохо? Откуда в Эдемском саду змей? И что в конце концов произошло с людьми во время падения? От ответа на первый вопрос зависит очень многое. Почему знать добро и зло было для человека опасно? Почему вкушение плода именно с этого дерева приводит к смерти, о чём Бог и предупреждает человека?

Некоторым казалось, и кажется сейчас, будто речь идёт о том, что называют иногда «детской невинностью», что бы под этим ни подразумевалось. Иногда прямо говорят о «невинности» сексуальной, иногда о духовно-нравственной. С первым всё более-менее ясно: плодиться и размножаться Бог повелел человеку ещё до падения, и вряд ли Он имел в виду какие-то способы помимо традиционного и хорошо известного. Со вторым несколько сложнее, но и тут нетрудно догадаться, что, даже если считать детей «невинными» в смысле добра и зла (а это само по себе далеко не очевидно), такое незнание напрочь исключает какую бы то ни было духовную или нравственную ответственность: человек тогда оказывается внеморальным существом, которому бессмысленно что-то предписывать как заповедь или как нравственный, да даже и поведенческий, запрет.

Дело очевидно в другом. Под «добром и злом» ведь в древности нередко понимали всё мироздание, которое тогда часто описывали, используя ту или иную пару всеохватывающих, космического масштаба противоположностей, таких, как, к примеру, «небо и земля» в библейской Поэме творения. «Добро и зло» тоже было одной из таких пар. Познание же в Библии — всегда нечто практическое, а не абстрактно-созерцательное, предполагающее проникновение в познаваемое и овладение им, а не просто отстранённый анализ. Чтобы познать мир, надо было окунуться в него с головой — и во всё то зло, которое в нём присутствовало, тоже. А оно в мире уже было — ведь ангелы пали раньше человека, и змей в Эдемском саду, символизирующий силу тьмы, тому подтверждение.

Змей — потому что именно змея была в древности символом разного рода магических практик, с библейской точки зрения во всяком случае являвшихся злом и вызовом Богу. Вот это желание погрузиться в мировое зло с головой, попробовать его, а потом самому решить, действительно ли оно зло или нет, и подводит человека. Вполне возможно, что с самого начала человек вовсе не собирался ссориться с Богом, бросать Ему вызов. Он просто хотел попробовать создать свой мир, где всё будет определять он сам — включая вопрос о том, что для него, для человека, есть добро, а что зло.

Но сил на создание такого мира у человека явно не хватило, как только у него «открылись глаза», он увидел свою наготу, собственную несостоятельность в свете поставленной им себе задачи. Признать же такую несостоятельность перед Богом страшно — не потому, что Он накажет, а потому, что придётся не только пасть в собственных глазах, но и отказаться от столь замечательного проекта (вернее — прожекта).

И тогда, не желая признавать очевидного, человек начинает сваливать вину на окружающих, на обстоятельства — словом, на всё и на всех, кроме себя. Однако для Бога «жена, которую Ты мне дал» и змей-соблазнитель — не оправдание. Отказ от признания ответственности ставит стену между Богом и человеком. Стену, которая отныне определит всю жизнь человечества — теперь уже человечества падшего.