Мысли вслух на2 Июня 2026

Какое чудо совершилось в день, когда каждый из нас услышал весть о Христе, встретил Его Самого! Ведь, как пишет апостол Павел, практически каждый человек склонен «избирать себе учителей, которые льстили бы слуху» (2 Тим 4:3). Но удивительной милостью и любовью Божией ломаются эти преграды — и сердце освобождается, чтобы слушать и узнавать, что есть истина. Обращение каждого из нас — это воистину дар Божий, чудо, о котором ликуют ангелы (см. Лк 15:10). И именно Господь приводит нас к Себе, терпеливо ожидая момента нашей встречи.

Но Павел пишет строки сегодняшнего чтения именно для того, чтобы предостеречь нас. Как часто, встретив наконец Бога, прожив некоторое время жизнью в Церкви, человек начинает считать себя «знающим», причём порой лучше, чем кто-то другой! Это, несомненно, может быть правдой, но как же легко от ощущения себя более опытным и умудрённым скатиться в плачевное состояние, когда ты уже «знаешь» всё лучше других и считаешь, что прислушиваться к ним не нужно...

Да, это крайность, но чаще бывает именно так, как пишет апостол: «от истины отвратят слух и обратятся к басням» (2 Тим 4:4). Ведь насколько приятнее слушать тех, кто говорит то, что «душеньке твоей угодно»; на самом же деле ты слушаешь только лишь самого себя, тщательно фильтруя поступающую информацию…

Благословения, произнесённые Иисусом во время Нагорной проповеди, в христианской традиции принято называть заповедями блаженства, сопоставляя их с заповедями Декалога. Между тем Сам Иисус, по-видимому, не рассматривал их как некие новые заповеди, идущие на смену прежним. Собственно, и по форме они напоминают вовсе не заповеди, а ту серию благословений и проклятий, которой завершается книга Второзакония, или те благословения, которыми предписывает Тора священникам благословлять народ. Но благословения эти, конечно, приобретают особое значение: они имеют смысл лишь в том случае, если Мессия уже пришёл, а мессианское Царство близко и вот-вот настанет.

Упоминание бедняков (нищих) и смиренных в таком контексте особенно значимо: исторически речь идёт об участниках движения, сложившегося ещё до плена вокруг Исайи Иерусалимского. Именно их стали называть «бедняками», хотя в буквальном смысле нищими они чаще всего не были. Иногда их называли также «кроткими» или «смиренными», вкладывая в эти слова тот же смысл: это люди, которые полностью отказываются полагаться в жизни на кого-либо и на что-либо, кроме Бога, и ожидают наступления мессианского Царства, где обретут награду и утешение за тот непростой путь праведности, которому старались следовать. Говоря о блаженстве нищих и кротких, Иисус тем самым даёт понять, что мессианское Царство уже наступило или вот-вот наступит.

Так же естественно и упоминание о жаждущих праведности («правды»): ведь образ «бедняка» был неотделим от образа праведника, и уже в допленной гимнографии слова эти стали практически синонимами. Тогда же, ещё до плена, чистота сердца и милосердие («милость») начали восприниматься как неотъемлемые черты праведника. Кроме того, уже в допленный период образ праведника становится образом человека, гонимого властями или сильными мира сего. Иисус провозглашает блаженство гонимых за праведность («правды ради»), т.е., следуя уже существующей на тот момент традиции, — за верность Торе. И добавляет: блаженны гонимые за Меня, тем самым фактически указывая на Себя как на Мессию: ведь образ страдающего Мессии был всё же известен традиции (хотя в те времена он несколько отошёл на второй план), и гонимые ради Мессии и мессианского Царства тоже, разумеется, также воспринимались как гонимые за праведность.

Так Иисус, провозглашая близость наступающего Царства, вместе с тем отвечает чаяниям тех, кто ожидал Мессии и Его Царства. Он даёт им понять, что долгожданный день наступил, — хотя, быть может, и не так, как они себе это представляли.

Слова Иисуса о налогах («податях»), уплачиваемых императору, нередко воспринимают как требование полного подчинения любой власти, одним из элементов которого становится аккуратная уплата всех положенных налогов. Между тем в евангельском рассказе этот вопрос стоит несколько иначе. Здесь нет речи о том, необходимо ли платить налоги вообще, — здесь рассуждают о том, допустимо ли это делать.

Дело в том, что в те времена в Иудее существовали сторонники крайних, совершенно экстремистских по сути взглядов на римскую власть, да и на всякую светскую власть в целом. Это были так называемые зелоты — или, по-русски, «ревнители». Они считали, что мессианское восстание нужно начинать как можно скорее, и направлено оно должно быть прежде всего против римской власти (Иудея в те времена была частью Римской империи), а затем и против любой другой светской власти вообще, включая власть Ирода Тетрарха, правившего тогда в Галилее.

Поскольку правление в Иудее в это время было иерократическим и власть принадлежала первосвященнику, для зелотов такая ситуация оставалась в целом приемлемой. Однако находившийся в Иерусалиме римский прокуратор был объектом их постоянного раздражения, как и ходившие — пусть и нечасто — по улицам священного города римские солдаты вместе со сборщиками налогов, работавшими, естественно, в первую очередь на Рим. Вот эти зелоты и считали, что платить налоги нечестиво, что это измена Богу и правой вере, как они её понимали.

Между тем прямой призыв к отказу платить налоги в глазах римлян был равнозначен призыву к неповиновению власти и бунту, он приравнивался к государственной измене со всеми вытекающими последствиями, так что заданный Иисусу публично вопрос был явно провокационным. Спаситель же отвечает на него несколько неожиданно: Он говорит, что вопрос о налогах к духовной жизни прямого отношения не имеет. Получит ли император причитающиеся ему деньги или нет — вопрос мира сего, для Царства это не имеет никакого значения. Не заплатив налога, человек не станет ближе к Царству, равно как не станет он к нему ближе, будучи самым аккуратным налогоплательщиком. Налоги, как и всякая экономическая и политическая проблематика в целом, важны лишь постольку, поскольку они так или иначе влияют на духовное состояние человека; всё остальное второстепенно.

Это был ответ Спасителя тем, кто верил, что Царство и его становление — вопрос политический, а не духовный, что Царство будет строиться по законам мира сего. Им Иисус ещё раз напоминает: хотя Царство и входит в наш падший мир, оно существует не по его законам, и налоги имеют к нему отношения не больше, чем все прочие установления падшего мира.

Каждый из евангелистов описывает распятие и крестную смерть Спасителя по-своему. И если в других евангелиях упоминаются, к примеру, стоявший у креста любимый ученик или раскаявшийся разбойник, то в Евангелии от Матфея никаких такого рода упоминаний нет. Евангелист отмечает лишь, что уже после смерти Иисуса некоторые из стерёгших Распятого римских солдат были поражены и испуганы, признав, что Он «воистину Сын Божий» (ст. 54). Впрочем, упоминает он и женщин, но в его описании они все «смотрят издали» (ст. 55–56), так что у креста не оказывается никого, кто мог бы поддержать Его хотя бы просто своим присутствием. Такой финал вполне укладывается в общую концепцию евангелиста, описывающего всю историю последних дней и часов земного служения Спасителя как историю предательства и отступничества. И в момент Его крестной смерти верные или стоят вдали, или, как Иосиф из Аримафеи, появляются тогда, когда всё уже кончено (ст. 57–61), а у подножия креста остаётся лишь радующееся зло и торжествующая тьма (ст. 39–44).

На фоне описаний других евангелистов подобная картина могла бы показаться излишне, почти до схематизма, контрастной, если бы не логика священного автора, рассматривающего всё земное служение Спасителя как конфликт Царства с противостоящими ему силами, жаждущими уничтожить Того, Кто принёс Царство в мир. С этой точки зрения происходящее у подножия креста, увы, никак нельзя назвать чем-то из ряда вон выходящим. Здесь мы видим всё и всех, с чем и с кем Иисусу приходилось сталкиваться на всём протяжении Его земного служения. Здесь и злые насмешки ничего не понимающих и не желающих понимать людей из уличной толпы (ст. 39–40), и злорадство религиозных ригористов, и насмешки учёных теологов (ст. 41–43), и даже глумление тех, кому глумиться уж никак не пристало, — разбойников, распятых рядом с Иисусом (ст. 44). А роднило всех этих столь разных людей одно: неприятие Царства. Каждому из них оно мешало по-своему, и вот теперь они все собрались у креста, чтобы порадоваться своей победе — мнимой победе над Тем, Кто самой Своей жизнью не давал им покоя.

Конечно, о том, что эта победа мнимая, никто из них не догадывался. Ведь в их мире — мире, где место было всему и всем, кроме Христа и Царства, — их победа действительно была абсолютной; она обращалась в ничто лишь в другом, большом, Божием мире, но об этом мире насмехающиеся над Распятым или не знали вовсе, или имели о нём самые приблизительные и смутные представления. И потому Воскресение стало для них громом среди ясного неба — таким же громом, каким, вероятно, станет для многих и возвращение Спасителя, быть может, даже для тех, кто привык считать себя христианами.

Казалось бы, начинается покаяние уцелевшего остатка народа: его вожди прибегают к Иеремии как к пророку, через которого можно узнать волю Божию. Но вера обращающихся к Иеремии слаба, о чём свидетельствует сама их просьба: «Помолись о нас Господу Богу твоему». Пророк, отвечая им, говорит: «Помолюсь Господу Богу вашему», тем самым своевременно напоминая людям, что между ними и Господом, от Которого они не раз отрекались, по-прежнему существует союз и что Он не отвергает окончательно Своих заблудших детей.

В этот день народ услышал пророческое слово о том, что не надо бояться вавилонского царя. И вовсе не потому, что он милостив или справедлив — этого пророк не утверждает, зная подлинный характер Навуходоносора и его власти. Но Господь хранит Свой народ и готов защитить его от самых серьёзных опасностей; главное, чтобы сами люди не ослабляли своего единства с Ним. Однако выяснилось, что и на этот раз обращение вождей народа к Господу оказалось недолгим: они собираются делать именно то, от чего Он их предостерегал.

На первый взгляд, происходит обычная история: людям очень часто бывает трудно принять нечто, противоречащее доводам «здравого смысла» — неверным, но лежащим на поверхности. Однако здесь мы видим очередное падение и проявление неверности: ведь те, кто уходит в Египет, поначалу согласились слушаться того, что будет возвещено через пророка, но тут же с лёгкостью забыли своё обещание.

Перед нами интересный и весьма древний способ дознания о верности супруги — так называемые ордалии, или «суд Божий». В таких случаях подозреваемого, вину которого невозможно было доказать на человеческом суде, подвергали различным испытаниям, чтобы узнать, поможет ли ему Бог и тем самым явит его вину или невиновность.

Этот метод применялся практически во всех древних языческих культурах, и то, что его использование было признано не противоречащим Божьим заповедям, должно наводить нас на мысль, что сама эта практика несёт в себе определённую истину о Боге и человеке. Конечно, как и всякая языческая практика, она претерпела определённые искажения, однако осознание того, что суд Божий праведнее суда человеческого, приводит нас к пониманию заповеди Христовой о неосуждении (Мф 7:1) и к преданию всякого суда в руки Божии (Рим 12:19) — ведь Бог всегда знает обстоятельства дела куда лучше нас.