Мысли вслух на13 Марта 2026

Из этого утверждения сразу вытекают два (по крайней мере) следствия: во-первых, пред Богом бесполезны всякие маски; а во-вторых, мы не имеем права на окончательные выводы о других людях, потому что смотрим на лицо, а не на сердце. В себе мы тоже чаще ценим больше хороший внешний вид, цвет лица, одежду. Но, даже обращая взгляд на сердце или на поступки, мы воспринимаем себя как нечто статичное и не поддающееся изменению. Тогда как сегодняшняя неспособность сделать что-то простое, но важное, или отсутствие, как нам кажется, «особых дарований», не означает, что завтра Господь, глядя нам в сердце, не призовет на борьбу с Голиафом.

Сегодня мы снова читаем о том, какую ценность представляет для Бога человек и мир, который Он создал. И когда человек, отказываясь от пути греховного, возвращается к Господу, то весь мир, как в раю, принадлежит человеку. И ни в чём не испытывает человек нужды, ничто не смущает и не сеет сомнения, когда Господь рядом.

В чистом золоте нет примесей. В праведнике всё греховное, всё примеси, выплавляются через покаяние и молитву. И праведный путь — это путь огня, в котором мы, по милости Божией, как неопалимая купина, горим и не сгораем, ожидая Царствия Божия и становясь делателями Христовыми.

Иисус не ломает привычный мир, но Он радикально меняет его изнутри, наполняя устоявшиеся представления верным пониманием. Из множества заповедей, таких знакомых, Он выделяет две, и смысл отношения человека к Богу и к миру сразу чётко вырисовывается. Правда, книжника интересует всего лишь одна заповедь, ведь по-человечески самым главным может быть что-то одно. Однако Христос неожиданно ставит рядом две заповеди.

То, что первой названа заповедь о любви к Богу, закономерно и не могло быть иначе. Но то, что рядом с ней поставлена заповедь о любви к человеку, и что ни одна другая заповедь с этими двумя не может сравниться, явилось прорывом в постижение высшей Реальности. Высокое достоинство человека, его обожение — то, чего нет во внебиблейских религиях и во имя чего Бог стал человеком. Понимание этого — один из тех золотых талантов, данных нам Спасителем, которые надо бы не зарывать в землю, а почаще пускать в дело.

Книжник, понимающий это (очень современная фигура, кстати), недалёк от Царствия Божия. Находящийся недалеко ещё не находится внутри, ему ещё предстоит сделать шаг ко Христу, а его так трудно бывает сделать. Таким, как этот книжник, часто бывает трудно решиться на такой шаг, но им, приблизившимся, и легче было бы войти.

Жизнь Моисея могла бы послужить основой для написания приключенческого романа. Проводимая египетскими властями по отношению к семитам дельты политика обрекла его на смерть ещё до рождения, и только чудом и стараниями матери он остался жив (ст. 2–3). Единственный шанс спасти мальчика заключался в том, чтобы подбросить его в египетскую семью, что и было сделано (ст. 3–10).

Конечно, ребёнок, выросший в египетской семье и получивший египетское образование, должен был стать египтянином независимо от того, какая кровь текла в его жилах. Но ведь первые несколько лет жизни он провёл с родной матерью (ст. 9–10) — в те времена в Египте мальчика было принято оставлять с матерью или с кормилицей до пяти лет, когда наступала пора отправляться в школу. А за эти пять лет Моисей не мог не усвоить язык и предания родного племени, и едва ли впоследствии он их забыл.

И когда спустя многие годы он оказался в родных местах и увидел, как египетский надзиратель наказывает одного из работавших на общественной стройке, он вступается за наказываемого, быть может, даже неожиданно для самого себя (ст. 11–12). Но если это убийство и было отчасти неожиданным для самого Моисея, то попытка вмешаться в драку и разнять дерущихся соплеменников была поступком вполне обдуманным (ст. 13–14). Трагизм ситуации заключался в том, что Моисей хотел быть для своих соплеменников своим, хотел помочь им всем, чем мог, а соплеменники считали его чужаком: ведь Моисей вырос в египетском доме, получил египетское образование, а потому и был в их глазах «египтянином», приехавшим издалека посмотреть на жизнь своих соплеменников, к которой он давно уже не имеет отношения и в которой поэтому ничего не понимает. Конечно, придёт время, и Бог использует этого «египтянина» на благо его же соплеменников, и использует так, как не могло бы прийти в голову ни им, ни ему самому.

Но пока приходилось бежать: за убийство египетские законы наказывали сурово, и Моисея могли ждать в лучшем случае каторжные работы в каменоломнях, а в худшем — смертная казнь. И он решается бежать в пустыню, как бежали многие и прежде от гнева фараона (ст. 15). Для такого беглеца, если он не погибал в пустыне от жажды, оставалась возможность поселиться где-нибудь в оазисе в гостях у какого-нибудь кочевого племени и дождаться смерти фараона; а при восшествии на престол его преемника можно было рассчитывать на амнистию или на то, что дело закроют за давностью преступления. И Моисей находит себе приют в племени Мидьян и становится там желанным гостем, а затем и родственником (ст. 16–22).

Так Моисей, рождённый евреем и воспитанный как египтянин, становится жителем пустыни. А Бог начинает действовать, осуществляя Свой план (ст. 23–25).

Сегодняшнее чтение включает два эпизода, соединённых евангелистом в один рассказ. Начинается он с вопроса учеников о молитве, в ответ на который Иисус предлагает им (а тем самым и всем нам) молитву «Отче наш» (ст. 1–4), причём Лука, как видно, главное внимание обращает на важность просьбы, притом просьбы неотступной, как необходимого условия получения просимого (ст. 5–13). Казалось бы, Бог не человек, чтобы Ему, как забывчивому или недоброжелательному распорядителю, надо было вновь и вновь напоминать о просимом. Но, с другой стороны, настойчивость в данном случае оказывается, прежде всего, свидетельством того, что человек помнит о своей просьбе, что она для него действительно важна. В самом деле, стоит ли исполнять просьбу, о которой просящий забывает уже на следующий день? Так можно просить лишь о пустяках; важные же просьбы тот, кому они действительно важны, готов повторить снова и снова, подтверждая серьёзность намерений.

О такой же серьёзности речь идёт и во второй части сегодняшнего отрывка. И дело не только в том, что сама мысль о возможности изгнания бесов силой их повелителя была абсурдной (ст. 17–18, 21–22). Дело ещё и в том, что для спорящих всё, что делал Иисус, было своего рода игрой, чем-то отдалённо напоминавшей их собственные диспуты, которые были, несомненно, весьма увлекательным, но, по сути, ни к чему не обязывающим занятием. Отсюда и требование знака («знамения»), которое стало бы доказательством правоты Иисуса (ст. 14–16).

Доказательство должно было быть богословски корректным, оно должно было соответствовать «правильным» представлениям «правильной» раввинистической школы, чтобы быть принятым. А пока такого доказательства не было представлено, для объяснения происходящего годилось всё, включая абсурдные утверждения насчёт «князя бесовского». Но Сам Иисус не собирался играть в эти игры, ведь для Него всё, что Он делал, было абсолютно серьёзно. И Он пытается объяснить Своим собеседникам всю серьёзность происходящего (ст. 24–26). Игры кончились, речь идёт о духовной жизни и о духовной смерти человека.

Но профессиональным спорщикам, как видно, нет до этого никакого дела. Им важно проверить, сумеет ли Иисус их переспорить или нет. И за своими спорами они незаметно для себя теряют Царство. Ведь Царство — не игра, оно всерьёз. И навсегда.

Сегодняшнее чтение продолжает описание того, как египетские маги соревновались с Богом Моисея в способности творить чудеса. Конечно, здесь, как и во всех других случаях, чудо Божие можно объяснить естественными причинами, но такое объяснение само по себе ничуть не умаляет значения чуда как действия Божия. Не случайно для обозначения чуда в еврейском тексте Библии очень часто используется слово, которое правильнее было бы перевести как «знак»: чудо Божие очень часто как раз и оказывается именно таким знаком, а то, что им становится естественный феномен, значимости знака отнюдь не умаляет, ведь дело в данном случае не в природе, а в Том, Кто за ней стоит.

Но для магов ситуация выглядела иначе. Магия в мировоззренческом смысле очень близка к науке, в частности, и в том, что всё происходящее маг, как и учёный-материалист, склонен объяснять исключительно естественными причинами. Конечно, представления о границах и законах природы у мага и у учёного могут заметно отличаться, но ни тот, ни другой никогда не допустят в своих теориях и концепциях ничего, что выходит за природные рамки. Методологически это, конечно, правильно, но мировоззренчески нередко заводит в тупик.

А одной из наиболее распространённых мировоззренческих ошибок является мнение, что естественное объяснение того или иного явления само по себе исключает всякую возможность наличия в нём духовной составляющей. Маги, сумев вывести жаб из реки (ст. 7), по-видимому, сочли этот факт достаточным доказательством того, что ни о каком чуде в данном случае говорить не приходится.

Между тем такой подход представляет собой серьёзную ошибку: здесь налицо смешение духовного и природного. Природа всегда остаётся в рамках причин и следствий, причинно-следственные цепочки полностью определяют и описывают все природные процессы. Духовное начинается там, где причины и следствия отступают на задний план, а вперёд выходят задачи и цели. Духовная жизнь начинается там, где есть отношения, прежде всего отношения между человеком и Богом, но также и отношения между людьми. И чудо становится чудом только в контексте отношений между человеком и Богом, иначе оно остаётся всего лишь природным феноменом.

И даже тогда, когда воспроизвести опыт оказывается невозможно, как было в случае с мошкой (ст. 18), эта невозможность сама по себе не доказывает чуда: для материалиста или для мага она становится лишь свидетельством наличия неразрешимой на сегодняшний день научной проблемы или необъяснимого на данной стадии развития науки феномена. Фараон готов даже обратиться за помощью к Моисею, если другие средства не помогают (ст. 28), но сердце его не становится от этого мягче (ст. 32), ведь отношения с Богом не устанавливаются по принуждению.