Мысли вслух на5 Января 2026

Говоря о грядущем Мессии, Марк упоминает омовение «Духом Святым». Что он имеет в виду? И почему такое омовение было невозможно в дохристианские времена? Разве Божье дыхание не наполняло мир тогда так же, как сейчас? Наполняло, конечно. О дыхании Яхве (о духе Господнем) говорили все пророки Израиля, и им веяние этого дыхания было, несомненно, знакомо. И всё же в том омовении Божьим дыханием, о котором говорит Иоанн, есть нечто особенное.

Чем были очистительные омовения в дохристианские времена? Они были частью очистительного ритуала, с которого ритуал этот и начинался. Предполагалась, что скверна марает человека как извне, так и изнутри, и очищаться от неё также нужно было извне и изнутри. Вот для внешнего очищения и использовались ритуальные омовения: вода, как думали, уносила с собой всё, от чего человек хотел очистить себя, своё тело и свою жизнь. Но этого было мало: за очистительным омовением всегда следовало особое очистительное жертвоприношение, и тут, через окропление освящённой Богом жертвенной кровью, человек очищался уже изнутри. Божье присутствие, конечно, освящало и тело, уже омытое водой, но главное — оно освящало душу и сердце, освобождая их от последствий совершённого греха или соприкосновения с нечистотой. Но такое очищение, увы, не гарантировало от греха в будущем.

Между тем, в Царстве Мессии места греху быть не может. Чтобы стать его жителем, нужно полностью измениться, стать чуждым греху настолько, чтобы он никогда уже не вошёл в жизнь ищущего Царства.

Падшему человеку такое, разумеется, не под силу. Но то, что невозможно человеку, возможно Богу и посланному Им Мессии. Он может омыть человека не водой и не жертвенной кровью, а тем Божьим дыханием, которое может не только очистить человека, но и полностью его преобразить. Это преображение и становится для ищущего Царства последним очистительным омовением и последним освящением. Омовением и освящением, после которого в его жизни уже не будет места греху. По крайней мере, настолько, насколько жизнь эта будет принадлежать Царству.

Исцеления совершаются Иисусом всякий раз немного по-разному. Иногда Он прикасается к человеку, возлагает на него руки, а иногда говорит, как исцелённому Им слепому на Иерихонской дороге: вера твоя спасла тебя. Что же в таком случае спасало других? Разве не вера? Разумеется, она: без веры Иисус не может помочь никому. Речь идёт, конечно же, о вере как о доверии, доверии Богу и доверии Ему Самому, Тому, через Кого действует Бог, Божья сила и Божья любовь.

Для исцеления такого доверия было достаточно: исцеляемый мог не понимать по-настоящему, Кто стоит перед ним, он мог не видеть в Иисусе Мессию или тем более Сына Божия. Важно было другое: доверие Иисусу как Тому, через Кого Бог действует и притом действует в полноте, так, что для Него нет ничего невозможного. При условии такого доверия человек может не просто установить с Иисусом доверительные отношения — он может стать частью Его жизни, а значит, и частью Царства, хотя бы отчасти и на время. Полнота такого вхождения в жизнь Царства определяется во многом духовным состоянием человека. В принципе всякий исцеляемый Иисусом человек мог бы, приобщившись через Него жизни Царства, остаться его жителем, разумеется, при условии сохранения того состояния, которое он пережил в момент исцеления. Он тогда разделил бы со Христом Его путь и был бы одним из тех, для кого Пятидесятница стала бы не началом, а завершением пути — или, по крайней мере, одного из его этапов.

Для большинства исцелённых, однако, исцеление становилось лишь возвращением в то состояние, которое доступно людям в падшем мире. Мало кто из них рассматривал исцеление как отправную точку дальнейшего духовного пути. Между тем исцелённый Иисусом на Иерихонской дороге слепой пошёл за Иисусом. Он решил разделить с Тем, Кто его исцелил, по крайней мере, часть пути. Для такого шага доверия нужно куда больше, чем для того, чтобы просто подойти и попросить об исцелении. При таком доверии для исцеления не требуется даже физического контакта — достаточно одного доверия, самих отношений как таковых. Евангелист ничего не говорит нам о дальнейшей судьбе Вартимея, но одно ясно: за Иисусом он пошёл. Насколько далеко — дело их двоих.

Для чего Христу понадобилось уходить в Галилею? По обычной человеческой логике идти на проповедь следовало бы в те края, где больше грамотной публики, сведущей в Писании и потому более подготовленной, туда, где проще быть услышанным. А в те дни, когда сажают широко известного проповедника, лучше и вовсе притихнуть, но зато заручиться поддержкой влиятельных лиц, чтобы выждать и в удобный момент выйти на проповедь при их поддержке.

Но Христос следует Своей логике, на обычный человеческий лад непонятной. Даже на доброжелательный взгляд Его проповедь могла показаться принятием эстафеты, выпавшей из рук Иоанна. Ведь Иисус повторяет слова Иоанна: покайтесь, ибо приблизилось Царство Небесное. Но скоро уже в Галилее наметится разница между двумя учениями, одно из которых уступит место другому. Христос будет расти, а Иоанн умаляться. Но величие Христа неразрывно связано с Его умалением, и одним из проявлений умаления стал уход в Галилею, глухую провинцию на границе языческих земель. Именно здесь происходит мало кем замеченное поначалу событие, изменившее мир, — проповедь Спасителя.

Суббота, шаббат в иудаизме — основа основ. Без соблюдения шаббата иудаизма нет, это понятно каждому правоверному еврею, и евангельские времена от наших тут ничем не отличаются. Но что значит соблюдать шаббат? Для религиозного сознания это означает прежде всего соблюдать соответствующие ритуальные запреты. Таких запретов уже в те времена было практически столько же, сколько сегодня, столько, что человеку, если только он не родился и не вырос в ортодоксальной еврейской среде, соблюсти их все бывает обычно совершенно невозможно — что-нибудь он обязательно забудет, где-нибудь ошибётся и сделает что-нибудь запрещённое.

Вот фарисеи как раз, будучи людьми глубоко и по-своему искренне религиозными, и следили за тем, чтобы запреты не нарушались. Срывать колосья — тоже работа, которая, как всякая работа, в шаббат запрещена, а значит, ученики Иисуса шаббат нарушили.

Фарисеи указывают на это нарушение Учителю — они думают, что Он просто плохо наставляет Своих учеников, не учит их соблюдать шаббат, как должно, стало быть, с Него в первую очередь и спрос. Иисус же отвечает им совершенно неожиданно — напоминая известную описанную в Книге Царств историю, когда первосвященник дал скрывающемуся от Саула Давиду хлебы предложения — пищу исключительно священническую. Тем самым он, казалось бы, нарушил Тору, которая запрещает есть хлебы предложения всем, кроме священников — и запрет тут прямой, это не список ритуальных запретов шаббата, составленный комментаторами.

Бывают, однако, ситуации, когда можно даже то, чего обычно нельзя. Шаббат не может и не должен превращаться в самоцель, он лишь средство, как и весь культ, весь ритуал. Стоит забыть об этом, сделать их целью — и на место духовной жизни, богообщения приходит религиозный ритуализм и законничество, эту жизнь убивающие. Простые вещи, о которых, однако, приходится напоминать — и прежде всего людям глубоко и по-своему искренне религиозным.

Книга Второзакония не случайно получила своё название. Справедливости ради надо заметить, что так её назвали переводчики, переводившие еврейский текст Пятикнижия на греческий язык во II в. до н.э., однако название оказалось весьма удачным: речь идёт о втором законе, о новом варианте Торы, появившемся позже того первого, раннего, который мы находим в Книге Исхода. Библеисты говорят о позднем происхождении Книги Второзакония, сам же её автор относит свой текст к временам Моисея, но, как бы то ни было, во всяком случае предполагается, что законы, которые мы находим в Книге Второзакония, появляются позже тех, что содержатся в Книге Исхода.

Законодательство развивается — это главное, а всё остальное лишь исторические подробности, не меняющие сути дела. Если Тора может меняться с течением времени, уже не так важно, проходит ли от одного изменения до другого сорок лет или шесть столетий: важен сам факт изменения Торы, её развития, её становления в процессе истории. Книга Второзакония, её первые, вводные главы, содержащие исторический обзор пройденного народом пути, как раз и свидетельствуют о таком развитии Торы. Тут законодательству предшествует описание пройденного пути, по итогам которого оно и даётся.

Тора меняется сообразно этому пути — и вместе с тем определяет его, придаёт ему смысл, без которого весь пройденный народом путь ничего бы не стоил. Можно было бы сказать, что, в известном смысле, Тора сама становится путём — путём народа перед Богом, для которого путь внешний, географический и исторический, оказывается внешней формой. Путь Торы без неё существовать не может, но и сама она без Торы как своего духовного ядра остаётся лишь пустой оболочкой. Истории без Торы нет — по крайней мере, истории народа Божия как именно народа Божия.

Однако и Торы нет вне истории — ведь, даже если Тору рассматривать только как законодательство или только как моральный кодекс, она немыслима без тех людей, которые будут её исполнять, вне контекста их истории, их духовного и жизненного пути. Тора воплощается в истории, прежде всего в истории народа Божия, и вместе с тем становится той силой, которая придаёт истории её духовную форму и качество, наполняя её смыслом — не преходящими человеческими смыслами, а смыслом Божьим, вечным и непреходящим, тем, который связывает земную историю с Царством.

Притча о Каине и Авеле — о чём она? Да и притча ли это? Тут ведь речь идёт об убийстве — первом после грехопадения, и с него начинается история падшего человечества. Само по себе это неудивительно: с чего бы ещё и могла такая история начаться? Да и в истории человечества убийств было столько, что рассказ о Каине и Авеле можно считать типичным, характерным для всякой эпохи, и для той эпохи предыстории, которую имеет в виду священнописатель, тоже. Правда, тут не просто убийство, тут убийство из зависти — но и это не редкость, из зависти столько раз убивали и, без сомнения, столько раз ещё будут убивать, что и в смысле мотива описанное автором Пятикнижия событие можно считать типичным. Вот только зависть тут не совсем обычная: Каин позавидовал не чему-нибудь, а вере Авеля, точнее, его доверительным отношениям с Богом, которых у самого Каина, судя по рассказу священнописателя, не оказалось.

Встаёт естественный вопрос: почему? Что помешало Каину? Злые намерения по отношению к брату? Они могли бы быть причиной, но ведь они появились лишь тогда, когда Каин убедился, что его жертва Богу не нужна. Тот факт, что Каин был земледельцем, а Авель пастухом? С точки зрения представителей некоторых специфических движений внутри яхвизма такой ответ был бы вполне адекватным, но автор Пятикнижия едва ли к ним принадлежал, хотя о таких движениях и о том, как их участники смотрели на оседлый и на кочевой образ жизни, он, несомненно, знал.

Тогда что же? При внимательном чтении притчи бросается в глаза один интересный нюанс: Каин прекрасно знает, что его жертву Бог не принял. Откуда? Мы знаем об этом из рассказа священнописателя, но как и откуда мог узнать Каин, что Бог отверг его жертву? У Каина очевидно были какие-то способы узнать, принял ли Бог его жертву или нет. Историки религии знают немало способов, которые в древности использовались для того, чтобы определить, угодна ли жертва Богу или богам или не угодна. У Каина были возможности узнать то, что его интересовало и что было для него так важно. А что же Авель? О нём ни слова. Ему, значит, не интересно было бы узнать, принял ли Бог его жертву? Если следовать автору притчи, получается, что нет. Авель просто приносит свою жертву Богу и живёт спокойно.

Бог же подтверждает, что именно такая позиция оказывается самой правильной. Он говорит Каину: если делаешь добрые дела, подними голову, а если нет, то смотри, грех у порога, он к тебе тянется, но ты над ним властвуй. Всё просто — но Каина не устраивает как раз именно эта простота. Ему нужны гарантии, он хочет понять, принял Бог его жертву или нет с тем, чтобы потом знать, на что он может рассчитывать взамен. Ты мне, я тебе — для падшего мира нормальные отношения, но не с Богом. Каин же хочет, чтобы и с Богом они были такими же. Он сердится на Бога, когда понимает, что его жертва не принята (в еврейском тексте именно так — Каин скорее сердится, чем огорчается), опускает голову и отворачивается от Бога. Отношения с Ним в свободе и любви, но без гарантий, Каина не устраивают.

За то и убивает он Авеля — у того-то ведь всё получается, но не так, как хотелось бы Каину. Ему кажется, что если Авель исчезнет, то у него, у Каина, всё получится. Когда же он убивает, оказывается, что ничего не изменилось, всё было зря — но Каин и после убийства не хочет признать очевидного, того духовного провала, который Богу виден совершенно ясно.

Не случайно именно потомки Каина строят город и создают цивилизацию — именно так падший человек стремится гарантировать своё благополучие и свою безопасность. С Богом не получилось — что ж, можно, в конце концов, обойтись и без Него. Однако тут тупик — и не случайно генеалогия потомков Каина заканчивается, не приведя никуда. А линия, начатая Сифом, пришедшим на смену Авелю, выводит к Аврааму, к народу Божию.