Мысли вслух на25 Февраля 2026

Что страшного в желании Давида пересчитать свой народ? Царь всего лишь выясняет, чем он владеет. Информация небесполезная и для правителя очень важная. Из нее узнаешь, на какое количество солдат ты можешь рассчитывать в войне, сколько налогов можно собрать и т.д. Нам кажется, что царь вправе все это знать, поскольку власть царя безгранична. Особенно царя, поставленного Богом.

Но уникальность положения царя Израиля в том, что народ, данный ему, на самом деле принадлежит Богу. Бог его считает, умножает, воспитывает. И желание отодвинуть Бога, лишить Его власти хотя бы мысленно, все посчитать и всем овладеть, вытеснив Бога повыше, чтобы распоряжаться земным самому, это желание не помазанника, но любого человека. Одновременно это и корень первородного греха: владеть всем самому и объявить себя хозяином всего, что, казалось бы, твое. Но это «все» только дано в управление. И Владелец Сам знает времена и сроки, когда Он выясняет, насколько разумно ты управляешь тем, что тебе доверено.

Мы читаем сегодня очень дорогие нам слова о подобии нашем нашему Творцу. Мы созданы по Его подобию, в нас запечатлён Его образ. От этой мысли сердце радуется и множатся силы жить. Наверное, это высшая из всех правд. Но давайте задумаемся, а почему нам Церковь именно сейчас предлагает вспомнить эти слова, сейчас, когда мы стоим при дверях Великого поста, времени покаянной молитвы, в которой мы должны осознать, напротив, своё полное ничтожество, греховность, падшесть?

Помните, как восклицает Господь в сердцах в Псалтири: «вознепщевал еси беззаконие, яко буду тебе подобен». Мы были созданы по Его подобию, а Он не хочет теперь быть нам подобен. Мы растратили это подобие? Да. И мы понимаем это. «Правда Твоя, Боже, до превыспренних; великие дела соделал Ты; Боже, кто подобен Тебе?» (Пс 70:19) Ни среди богов, ни среди сынов Божиих нет теперь подобных Богу (Пс 88:7).

Но всё-таки никто не отменял слов о подобии. И, напротив, Церковь нам напоминает сейчас о них. Огромное напряжение, просто на разрыв, как струна, натянутая между Небом и землёй, между этими двумя полюсами: подобие и не-подобие. Но именно это отличает нашу веру от греческой или римской мифологии, где боги созданы по образу человека. И именно в этом напряжении суть поста.

Осуждая «злое поколение» (род лукавый в Синодальном переводе), Господь говорит о знамении Ионы пророка. В рассказе евангелиста Матфея трехдневное пребывание Ионы во чреве кита является знамением Воскресения Христа в третий день. Евангелист же Лука в сегодняшнем чтении подчеркивает совсем другой аспект слов Христа. По словам Луки, знамением пророка Ионы является покаяние жителей Ниневии в результате проповеди пророка. Вспомним: книга пророка Ионы содержит притчу о том, как пророк, несмотря на свое нежелание, приходит проповедовать покаяние в Ниневию, столицу весьма непривлекательной военно-фашистской империи. Чудо же заключается в том, что слово Ионы о правде Божьей, о милости и милосердии, против которых согрешают жестокие завоеватели — ниневитяне, это слово оказывается услышанным.

В рассказе евангелиста Луки Господь подчеркивает, что ниневитяне восстанут на суд с родом сим, потому что они смогли услышать слово немощного человека как возвещение правды Божьей. Современники же Христа и все мы, читающие Евангелие, слышим слово Его, сказанное со властью, и не узнаем голос Божий. Именно это узнавание и называет Господь в Евангелии от Луки знамением пророка Ионы. В сущности, об этом же узнавании неоднократно говорит евангелист Иоанн, особенно приводя в 10 главе слова Христа о том, что «овцы за Ним идут, потому что знают голос Его». Суть знамения, таким образом, заключается для нас в том, чтобы услышать слово Христа и слово Евангелия о Нем, и узнать в нем ту правду, которая одна созвучна заложенному в нас образу Божию.

В чём смысл заключённого Богом с Авраамом союза-завета? Конечно, при ответе на этот вопрос мы обычно сразу же вспоминаем данные Богом Аврааму обещания о будущем его племени, которому предстоит вырасти, превратиться в народ и создать на той земле, по которой Аврааму пришлось странствовать, своё государство. Но это ли главное? При встрече с Богом Авраам слышит удивительные слова: Я — вот мой союз с тобой, говорит Бог Аврааму. Не обещанная земля, не Тора, не заповеди, а Сам Бог оказывается залогом заключённого союза.

И это неудивительно, ведь всё остальное зависит от Него и определяется Им. Союз — это прежде всего отношения, а их не могут гарантировать никакие обещания, даже исполненные до конца. Получение земли и создание государства не обеспечивают близости с Богом; они могут быть следствием, но не причиной. Даже Тора, заповеди, которые спустя столетия будут даны народу через Моисея, сами по себе не гарантируют ничего. Ведь и Тору можно выхолостить, свести к формализму и законничеству, которое никого к Богу не приближает и живым отношениям с Ним не способствует. Лишь Сам Бог может быть гарантом того, что союз-завет между Ним и Его народом останется незыблемым.

Конечно, и от самого народа тут зависит очень многое, ведь союз предполагает участие как минимум двух сторон. Но если кто и может исправить то, что кажется непоправимым, восстановить отношения, которые, казалось бы, разрушены безвозвратно, то лишь Тот, Кто стал инициатором союза-завета. И в этом надежда. И на Царство, и на Мессию, и на спасение.

Сегодняшнее чтение предлагает нам два сюжета, связанных с субботой и с тем, как понимает субботу Иисус. Один из них (ст. 1–5) описывает ситуацию, хорошо понятную каждому ортодоксальному иудею. На день субботы в евангельские времена (как и сейчас) распространялось множество запретов, регламентирующих то, что в иудаизме расценивается как работа, запрещённая в субботний день четвёртой заповедью. Системы таких ритуальных запретов в различных раввинистических школах могли несколько отличаться друг от друга, но все они, по сути, уже во многом утратили духовный смысл, сохранив сугубо религиозную функцию. Целью заповеди о субботе было отвлечь человека от его повседневных занятий с тем, чтобы хотя бы один день из семи он полностью посвятил бы Богу, забыв о собственных делах. Между тем, система ритуальных запретов, сложившаяся после Вавилонского плена, основывалась не на этой духовно-практической задаче, а на более-менее формальных богословских критериях, определявших те или иные действия как работу. Все такие действия, само собой разумеется, были в субботний день запрещены, и растирание зёрен, хотя бы и руками и в очень небольшом количестве (ст. 1), формально приравнивалось к помолу зерна и входило в число запрещённых действий.

Иисус в ответ ссылается на события из истории древнего Израиля (ст. 3-4), намекая на хорошо известное фарисеям раввинистическое правило, разрешавшее нарушить субботние запреты, если это было необходимо для спасения жизни человека или домашнего животного. Более того: Он напоминает своим собеседникам о том, что для спасения жизни в древности нарушались даже нормы ритуальной чистоты: ведь дать священный хлеб тому, кто не являлся священником, означало этот хлеб осквернить.

Конечно, если бы ученики Иисуса умирали с голоду, и у них не было бы другой еды, им бы разрешили растереть столько зёрен, сколько им было необходимо для того, чтобы не умереть с голоду, в таком случае растирание зёрен не было бы нарушением субботы. Но для этого надо было, чтобы угроза голодной смерти была для них неизбежной. Иисус же смотрит на субботу иначе, Он говорит о том, что в Царстве суббота представляет собой не систему ритуальных ограничений, а полноту богообщения, неотделимую от Того, Кто принёс Царство в мир (ст. 5).

Второй эпизод (ст. 6–11) описывает исцеление Иисусом сухорукого человека. И здесь мы видим то же различие в понимании субботы. Для Иисуса исцеление не работа, а явление Царства, которому самое время явиться именно в субботу, в день, посвящённый Богу, и потому Он исцеляет в субботу особенно часто, напоминая присутствующим об истинном смысле этого дня (ст. 8–10). Но для религиозных формалистов Царства нет, а есть лишь нарушение запретов, которое они тщательно отслеживают (ст. 7). И ненавидят всякого, кто эти запреты нарушает (ст. 11). Так приверженность к религиозным запретам заслоняет от человека Царство. И ведёт на крест Того, Кто принёс это Царство в мир.

Есть и сегодня, и в древности было некое не всегда отчётливое, но свойственное всем народам понимание: подобное искупается подобным. Убил человека — будь готов умереть. Украл — будь готов вернуть украденное в кратном размере. Вот и теперь: как можно было искупить продажу собственного брата в рабство? Вполне очевидным способом: освободив от рабства своего брата, став рабом вместо него. Что-то похожее и происходит после инсценированной по приказу Иосифа «кражи» его чаши братьями.

Вполне очевидно, что эта инсценировка — часть той работы, которую ведёт с братьями Иосиф. Надо же дать им почувствовать, каково это — оказаться без вины виноватыми, притом так, что оправдаться решительно невозможно, будь ты прав хоть тысячу раз. Может быть, так им станет понятнее, что чувствовал Иосиф, когда братья продавали его купцам проходящего мимо каравана. Почувствовать важно — но этого мало. Речь ведь идёт о духовной работе. Иосифу важно понять, какой выбор сделают браться, когда им придётся решать, как быть теперь, когда их младшему предстоит остаться в Египте в рабстве. Ситуация зеркальная по отношению к его собственной: ведь и ему предстояло рабство в Египте без всякой вины.

Можно было бы сказать, что братьям ещё повезло: за «кражу» младшему из них предстояла смертная казнь, и лишь милостью Иосифа он оставался в живых, хоть и в рабстве. Так было в своё время и с самим Иосифом: для него ведь тоже рабство в Египте стало милостью, заменой смерти, которая казалась уже почти неизбежной. Вот тут-то Иуда и предложил себя в качестве раба вместо Вениамина.

Это предложение решает дело: ещё совсем немного, и Иосиф откроется братьям — испытание закончено. Почему именно теперь? Понять нетрудно: ведь нашёлся среди братьев по крайней мере один, кто готов был искупить сделанное по отношению к Иосифу. Искупить ещё, конечно, в самом привычном, традиционном смысле, но даже тут уже есть то, что есть во всяком искуплении и без чего никакое искупление невозможно по определению: готовность взять на себя последствия чужих действий и чужих грехов. Взять исключительно по любви, без всякого принуждения. Теперь грех против Иосифа был искуплен, и Иосиф мог открыться своим братьям.