Мысли вслух на17 Марта 2026

Павел мельком упоминает один институт, свойственный первохристианской церкви: институт пресвитеров, или старейшин. Судя по тому, что рядом с возложением рук упоминается «пророчество» как дар или «пророчествование» как особое духовное состояние, свойственное пророку в момент, когда он переживает откровение (соответствующее греческое слово может обозначать и то, и другое), можно предполагать, что община «старейшин» (пресвитеров) была (во всяком случае, в Церкви в первохристианский период) общиной харизматической. Во всяком случае, возложение рук предполагало молитву о ниспослании Богом духа, который должен был обновить того, о ком молились, и вся яхвистская, а позднее и синагогальная традиция, так же, как и традиция существовавших в евангельскую эпоху иудейских религиозных братств, связывала такое обновление с даром пророчества.

Конечно, переживший подобного рода опыт не обязательно становился пророком, но он на себе испытывал то воздействие дыхания Божия, которое, собственно, и делает библейского пророка пророком. В народе Божием некоторые служения издавна предполагали необходимость такого опыта; хорошо известен пример первых царей Израиля, которые не могли претендовать на власть, не пройдя через пророческое посвящение (типичный тому пример — посвящение Саула,  10:1-12). Впрочем, пример Саула является также и лучшим доказательством того, что никакое посвящение само по себе не меняет человека автоматически, помимо его воли и духовных усилий. Потому-то Павел и призывает Тимофея заботиться о полученных от Бога во время возложения рук дарах, которые иначе легко утратить.

Что же касается общины «старейшин» (пресвитеров), то она, по-видимому, была общиной харизматической не в том смысле, что все её члены были пророками, а в том, что все они пережили опыт нисхождения Духа подобно тому, как пережил его Тимофей. Вероятно, после такого возложения рук переживший духовное обновление сам становился пресвитером, как это и произошло с Тимофеем, который прежде, судя по контексту послания, был, вероятно, обычным дьяконом, возглавлявшим общину. Теперь он стал дьяконом-пресвитером, притом, как видно, необычно молодым с точки зрения существовавшей в те времена церковной практики, что, судя по тому ободрению, которое посылает Павел своему ученику, вызывало у некоторых недоумение и пренебрежительное отношение к молодому «старейшине».

Как видно, апостол помнил то, о чём некоторые его единоверцы забывали: духовный возраст и возраст физический — не одно и то же. Первый определяется числом прожитых лет, второй — интенсивностью духовной жизни и мерой укоренённости в Царстве. И Павел, как видно, советует Тимофею заботиться прежде всего о втором, не придавая большого значения первому.

Пророчество Исайи говорит о Воскресении Христовом: «И снимет поношение с народа Своего». Поношение — это не только обиды, страдания и притеснения. Это и ноша греха, которая, как болезнь, как проказа, отделяет человека от Бога и других людей. Это и первородный грех, которым мы отмечены и от которого не можем избавиться, кроме как через смерть и Воскресение в день Суда. И народ Его — это всякий, кто душу свою за Него и Евангелие положит.

Смерть уже поглощена навеки. И радость Воскресения с нами каждый день. И в день последний будет радуга, и Господь восстановит рай на земле, и народ Его взойдёт на гору и будет праздновать свою встречу с Господом и восстановление мира. Мира, каким он был задуман и сотворён в первые дни.

Тора, данные Богом заповеди всегда воспринимались как путеводитель по пути праведности. Неудивительно, что Иисус обращается к Торе, а точнее, к Декалогу, интерпретируя его заповеди с точки зрения того Царства, которое Он принёс в мир. А с точки зрения Царства на первый план выходит не действие как таковое, а стоящее за ним намерение, интенция, вложенная человеком в совершаемое им действие. И если интенция имеет место, сам факт совершения или несовершения действия ничего принципиально не меняет. Если, к примеру, человек настолько ненавидит своего ближнего, что готов убить его, такую ненависть Иисус, как видно, приравнивает к убийству.

На первый взгляд такой подход может показаться слишком строгим. Но надо иметь в виду, что внутренняя Тора, о которой говорили в те времена многие учёные раввины и учителя Торы, именно намерение, интенцию и выдвигала на первый план. Избавление от дурных намерений считалось важнейшим шагом на пути к обретению внутренней Торы. Но дело не в одной внутренней Торе как таковой. Дело ещё и в том, что для Царства интенции имеют особое значение. Ведь субстанцией Царства является дыхание Божие, а его ткань образуют отношения, связывающие человека как с Богом и со Христом, так и с ближними.

От качества отношений зависит не только качество жизни человека в Царстве, но и сама возможность пребывания в нём. Потому-то и уделяет Иисус намерению столь много внимания: ведь каждое наше намерение, если мы являемся жителями Царства, касается не только нас и тех людей, на которых оно направлено, но и всего Царства в целом во всей его полноте.

Первая просьба Моисея и Аарона отпустить народ окончилась неудачей (ст. 1–2). Впрочем, Бог Сам заранее сообщил о ней Моисею, когда посылал его в Египет (Исх 3:18–20). И тогда встаёт вполне естественный вопрос: означает ли это, что решение фараона было предопределено заранее?

Наверное, всё же не означает. Речь идёт о другом: Бог знает сердце фараона, которое для Него прозрачно так же, как прозрачно для Него сердце всякого человека, а потому Он знает и о том, что фараон не позволит народу Божию просто так покинуть страну. Но что же мешает фараону? Ведь вначале Моисей даже не говорит ещё о том, чтобы уйти навсегда, он просит пока отпустить народ всего лишь на три дня с тем, чтобы отпраздновать свой религиозный праздник и затем вернуться (ст. 1–4). Но даже на такую просьбу следует отказ.

Конечно, всё это можно было бы объяснить одними административными и хозяйственными соображениями: ведь такие праздники отвлекают народ от работы (ст. 4–5). Кроме того, было и ещё одно соображение, выраженное самим фараоном в словах: «Я не знаю Господа» (ст. 2). Египетское правительство, несомненно, должно было осознавать угрозу пробуждения национального или племенного самосознания у племён дельты, которые вполне могли бы в этом случае вспомнить об иных временах, когда их предки пришли в Египет как победители, а на престоле фараонов находилась семитская династия. В такой ситуации позволять семитам вспоминать о своих богах-покровителях и тем более поклоняться им было бы опрометчиво.

И всё же главная причина, по-видимому, была в другом. Не случайно сразу же после высказанной Моисеем и Аароном просьбы речь заходит о праздности, о том, что народ, видимо, недостаточно загружен работой, и от безделья ему в голову начинают приходить глупые мысли и нелепые идеи (ст. 6–9, 17). И здесь перед нами уже не специфическая логика властей Египта, а логика, присущая всякой власти во всякое время. Ведь по сути своей любое государство представляет собой социальную машину, механизм, который функционирует тем надёжнее и безотказнее, чем меньше составляющие его «элементы» задумываются о посторонних вещах. С точки зрения логики, присущей идеально функционирующей государственной машине, человеку лучше всего было бы быть муравьём или пчелой, и не потому, что они малы, а потому, что они — идеальные работники-функционеры, никогда и ни на что не отвлекающиеся от работы.

Но человек никогда не бывает столь далёк от того, кем Бог задумал его создать, как тогда, когда уподобляется пчеле или муравью. В величайшем грешнике образ Божий чудовищно искажается; в человеке-муравье он просто исчезает. И потому столь неизбывен конфликт между Богом и всяким государством: Богу нужны люди, государству — муравьи.

Сегодняшнее чтение затрагивает ещё одну тему, очень важную для понимания того, что такое жизнь в Царстве. Но смысл сказанного Иисусом становится понятен лишь в контексте ситуации той переходной эпохи, которая началась пришествием Спасителя и в которую мы живём. Её можно было бы назвать эпохой наступающего Царства, а завершится она возвращением Иисуса. Но поскольку точных сроков этого возвращения мы не знаем, готовность требуется всегда, каждый день и час.

Собственно, в этом и заключается смысл рассказанных Иисусом притч (ст. 36–48). Ведь когда речь в Евангелии идёт о близости Царства, имеется в виду не дата второго пришествия Христова, а тот факт, что Царство уже вошло в мир, что его присутствие для нас сегодня уже не будущее, а настоящее, и если мы ничего подобного не замечаем, то лишь потому, что не хотим замечать. Конечно, иногда на тех, кому Бог поручает связанные с Царством служения, кажущаяся отдалённость сроков завершения процесса оказывает расслабляющее воздействие, подобное тому, какое оказывала на распоясавшегося раба из притчи мысль о том, что хозяин далеко (ст. 45).

Неудивительно, что спрос с тех, кто знал обо всём и, несмотря ни на что, позволил себе расслабиться, оказывается более серьёзным, чем с тех, кто знал меньше (ст. 47–48). Интересно другое. В мире есть знающие больше и есть знающие меньше, но, как видно, нет таких, кто не знал бы ничего. Не случайно Иисус сравнивает признаки наступающего Царства с теми приметами, по которым в те времена определяли близость перемены погоды: они были так же очевидны и так же понятны каждому, так что не заметить их совсем и не понять ничего было просто невозможно (ст. 54–57).

Именно поэтому наступление Царства разделяет людей, и разделение, как видно, проходит не по какой-то национальной, сословной или религиозной границе, а поверх всех границ, отделяя тех, кто принимает Царство, от тех, кто его отвергает, живущих иногда не только в одной стране и в одном городе, но даже в одном доме (ст. 51–53). И происходит так не потому, что разделения нужны Богу, а потому, что Царство — реальность абсолютная, туда невозможно войти отчасти или наполовину, и даже войти туда «почти полностью» не получится: в Царство входят или до конца и без оглядки, или не входят совсем. Потому-то в Церкви и не может быть, по слову апостола Павла, «ни эллина, ни иудея»: если Церковь остаётся Царством, а не превращается в религиозную организацию, одну из многих, актуальной для неё остаётся лишь одно разделение: между теми, кто принимает Царство, и теми, кто его отвергает. Все остальные разделения условны и относительны, это — абсолютно, абсолютно настолько, насколько может быть абсолютным разделение между вечной жизнью и вечной смертью.

Из всех египетских казней последняя — смерть первенцев — кажется самой жестокой и несправедливой. Конечно, ситуация, когда из-за выбора одного человека (пусть даже наделённого неограниченной властью) страдают все, не выглядит справедливой ни с человеческой, ни с божественной точки зрения. Проблема, однако, заключается в том, что падший мир вообще отнюдь не справедлив. Природа не знает справедливости; точно так же не знает её и общество, живущее по законам, очень напоминающим законы природы, по законам стада или стаи. Между тем общество, состоящее из падших людей, живёт именно так. В природном мире нередко случается, что ошибка вожака губит стадо; то же случается и у людей, когда ошибка наделённого властью правителя, не знающего Бога, губит целый народ.

Казалось бы, в силах Бога предотвратить такое развитие событий, а Бог, желающий человеку добра, непременно должен был бы это сделать. Оно, конечно, так, но с одной оговоркой: предотвратить их можно было бы лишь в том случае, если бы фараон признал над собой власть Бога. Последняя казнь в этом отношении ничем не отличается от всех остальных. И дело здесь не в мести Бога тем, кто Его отвергает, а в том, что без такого признания человек просто не сможет воспользоваться тем спасением, которое Бог может ему дать. Невозможно схватиться за протянутую тебе руку и одновременно её оттолкнуть.

А фараон между тем в конце концов решился её именно оттолкнуть, притом оттолкнуть грубо и жёстко, пригрозив Моисею смертью, если тот ещё раз покажется ему на глаза (Исх 10:28). Все отношения с Моисеем и как с человеком, и как с пророком Божиим были разорваны, и Моисей сам это подтвердил (Исх 10:29). Теперь фараону предстояло встретиться с силой Божьей во всей её полноте, а Божья любовь и милосердие оказались от него полностью скрыты. Для Бога такой выбор фараона означает огромные возможности для Египта, упущенные навсегда (ст. 9). Какими они были и какие чудеса могли быть явлены Богом в этой стране, остаётся лишь догадываться.

А для фараона встреча с силой Божьей должна была стать поистине страшной, ещё и потому, что удар её падал не только на него лично, но и на всех его подданных. Но, учитывая занятую фараоном позицию по отношению к Моисею и к Богу Израиля, это была единственная возможность осуществить план Божий. Теперь ситуация сложится так, что от выбора фараона не будет зависеть уже практически ничего, и единственной мыслью египтян станет желание избавиться от самого Моисея, от его народа и от его Бога, Чью милость фараон отверг, сделав Его для себя Богом поистине страшным.