Мысли вслух на4 Июня 2026

В яхвизме, как и в иудаизме, понятия чистоты и нечистоты были ключевыми в религиозной жизни. На первый взгляд может показаться, что это сугубо ритуальные ограничения, частично заимствованные из языческого мира. Но это всё же не совсем так. Понятия чистоты и нечистоты были связаны с теми представлениями о жизни и человеке, которые были свойственны ещё допленному яхвизму и которые затем стали обычными и для иудаизма тоже. Библия описывает человека как двуединое, духовно-природное существо. Бог «вдувает» человеку «в ноздри» (так в еврейском тексте) то дыхание жизни, которое и делает его человеком. А сама человеческая жизнь — это поток, включающий в себя и духовную, и природную составляющие. Божье дыхание жизни соприкасается в нём с природой, проникая в неё и меняя её качество. Этот поток жизни и называется тем еврейским словом, которое на русский язык переводят обычно как «душа».

Естественно, что интенсивность и качество этого жизненного потока могут быть разными. В мире и в человеческой жизни есть нечто такое, что засоряет его русло и замедляет течение — это и называется на библейском языке нечистотой или скверной. В первую очередь, конечно, оскверняют человека последствия совершённого греха. Но в дохристианские времена были в мире и другие вещи, которые могли осквернить человека, привести к обмелению и истощению потока его жизни. Всё, что имеет отношение к смерти, распаду, энтропии, — всё такое уменьшало меру полноты жизни человека и снижало её качество. А в таком состоянии и встреча с Богом оказывалась для человека проблематичной, а то и вовсе невозможной: ведь чтобы встретиться с Ним, пережить реальность Его присутствия на том месте, которое Он Сам выбрал, нужно уже обладать неким минимумом полноты и интенсивности собственного существования. В шеоле, в царстве мёртвых, Бога не славят потому, что Его присутствие там не обнаруживает себя: ведь то существование, которое ведут там умершие, — это существование по минимуму, когда поток жизни почти уже совершенно иссяк. До прихода Христа всё это приходилось учитывать.

Но со Христом в мир вошло и Царство со всей своей полнотой жизни, прежде невиданной и неизвестной. Теперь каждому, кто живёт этой жизнью, можно уже не опасаться того, что какие-то процессы в непреображённом мире помешают ему жить всей полнотой жизни Царства. Теперь помешать человеку может лишь его собственный грех. И, конечно, страх нечистоты: ведь страх часто сам создаёт свой собственный предмет. Кто по-прежнему боится нечистоты падшего мира, тот непременно столкнётся с её на себя воздействием. Остальным же, выбравшим Христа и Царство, можно на этот счёт не беспокоиться: ведь дыхание Царства сильнее любых разрушительных сил мира сего.

Отношение Иисуса к разврату и прелюбодеянию такое же, как к убийству: если к убийству Он приравнивает ненависть, то к прелюбодеянию — вожделение. Как видно, причины и логика здесь те же: намерение и в этом случае оказывается для Царства даже важнее самого поступка. И так же, как в случае с ненавистью, Иисус предлагает своего рода «работу на опережение»: именно так, по-видимому, следует понимать Его слова о соблазняющей руке и о соблазняющем глазе. Подобно тому как лучше примириться с соперником ещё по дороге в суд, нежели разжигать страсти, до вожделения дело лучше просто не доводить.

Конечно, здесь перед нами развитие уже существовавшей в те времена традиции, которая основана на понимании того, что страсть легче предупредить, чем потом с ней бороться. Достаточно вспомнить хорошо всем тогда известные слова одного из великих учителей Торы, Гиллеля, сказавшего: страсть вначале заглядывает в твой дом, как прохожий, затем заходит в него, как гость, а в конце концов поселяется в нём, как хозяин. Невозможно было обрести внутреннюю Тору, не работая специально над тем, чтобы не допустить появления греховных страстей и намерений.

Но дело заключалось не только в обретении внутренней Торы: ведь и сама она служила лишь средством для полноценной жизни в Царстве. А для Царства, где качество отношений определяет всё, предотвращение греховных страстей и намерений чрезвычайно важно. Конечно, если говорить о Царстве, раскрывшемся во всей своей полноте, то в нём проблемы греховных намерений уже не будет: ведь и человеческая природа его жителей также будет полностью преображена, так что ничему греховному в их жизни места просто не останется.

Но на пути к полноте Царства и к полноте преображения проблема остаётся, и Иисус напоминает о том, что может помочь её решению. Духовную же планку Он ставит предельно высоко: к примеру, запрет развода, о котором Он говорит достаточно однозначно, предполагает качество отношений, немыслимое в нашем, ещё не преображённом, мире. Разумеется, Спаситель прекрасно понимает, что данное Торой человеку право на развод — это уступка человеческой греховности, способная дать лишний повод к тем самым греховным намерениям, с которыми необходимо бороться. И Он не хочет оставлять Своим последователям подобной лазейки. Ведь в Царстве мелочей не бывает, и компромиссы здесь невозможны.

В духовной жизни нередко разум занимает не самое почётное место. Мы следим за тем, чтобы поступать хорошо, следовать заповедям, не причинять зла ни ближним, ни самому себе – и это замечательно, ведь именно об этом говорит притча о Суде (Мф 25:31–46).

Мы внимательны к сердечным движениям, чувствам: стремимся сострадать, сорадоваться, любить Бога и ближнего. Чаще всего мы обращаемся к своему разуму, когда читаем Писание: тут тоже, конечно, важно сверять свою жизнь со Словом Божиим, важно слушать и слышать его, как слушала Мария у яслей, «сохраняя все слова сии, слагая в сердце своём» (Лк 2:19), но не менее важно всё же и стремиться понять, вчитываться в смысл.

И мы действительно это делаем. Но часто ли мы обращаем внимание на то, как именно мы думаем? Считаем ли это важным? Да, конечно, за каждой службой мы провозглашаем свою веру, перечисляем догматы, на которых она строится. Но часто ли мы в этот момент вдумываемся в каждое слово, стремясь понять, почему отцы того или иного Вселенского собора утвердили именно эти слова как фундамент нашей Церкви?

Бывает, что мы говорим: всё это можно предоставить богословам, а я верю, как велит мне сердце, ведь основа веры – молитва, Встреча с Богом, чтение Слова Божьего. Конечно, всё это так. Но из беседы Иисуса с книжником хорошо видно, что наш Господь ценит разум не меньше, чем чувства, волю, направленную на добро, или поступки, совершаемые из любви.

Книжник говорит Ему: «Истину сказал Ты». Истина – это о разуме, о том, как мы думаем, с чем мы соглашаемся. Эти слова уже приближают книжника к Богу, ведь у них с Богом – одна, общая истина. Книжник произносит слова, утверждающие его веру. Мы ничего не знаем о его поступках, о том, как он молился или насколько искренне беседовал с Богом. Мы даже не знаем о том, насколько он был внимателен, изучая Писание, хотя сама его принадлежность к книжникам свидетельствует о том, что он уделял толкованию много времени. Мы точно знаем только одно: он понимал суть Писания так же, как Иисус, и разумом соглашался с Его словами. И Иисус, «видя, что он разумно отвечал, сказал ему: недалеко ты от Царствия Божия». Выходит, не только молитва, не только добрые поступки, но и точность мысли приближают нас к Царству.

Историки религии нередко сравнивали пророков с реформаторами и даже с революционерами. Иногда при чтении отрывков, подобных сегодняшнему, действительно может показаться, что перед нами проповедь не человека Божия, а самого настоящего обличителя-бунтаря. И всё же это не так. Ведь любая социальная реформа и любая революция всегда начинаются с желания изменить прежний, устоявшийся уклад жизни: экономический, политический или социальный. А рождается это желание из уверенности в том, что человек и в самом деле способен заменить прежний, несовершенный порядок на новый, который ему кажется или совершенным, или, по крайней мере, лучшим прежнего.

Но пророк вовсе не считает, что целью социальной активности должна быть некая реформа или создание лучшего общества. Он говорит лишь об одном — о нарушении данной Богом Торы (Закона) (ст. 4). Собственно, возвращение к нормам жизни, соответствующим Торе, и составляет единственный пункт его пророческой «программы реформ».

На первый взгляд, такой подход сужает и свободу действий реформатора, и круг поставленных им задач. Но ведь ни один пророк никогда и не ставил себе целью установление в обществе социальной гармонии. Следование заповедям для Амоса важно прежде всего потому, что их нарушение разрушает отношения человека с Богом, и это далеко не только личное дело отдельных людей. Ведь если таких нарушителей становится много, они начинают мешать и тем, кто хочет и готов жить нормальной, полноценной духовной жизнью (ст. 11–12) — и тогда наступает время расплаты (ст. 13–16).

И дело не в том, что Бог кому-то за что-то мстит. Просто Ему важны не абстрактные общество или народ, а конкретный человек, с которым у Него складываются конкретные и всякий раз совершенно уникальные отношения. Общество же может этому либо способствовать, либо, наоборот, мешать. И если оно начинает мешать, то в глазах Божиих оно утрачивает всякую ценность, и тогда катастрофа становится неизбежной.

Призыв Господа к Варуху не просить себе великого, но помнить, что вместо добычи ему дана его собственная душа, которая не погибнет ни при каких обстоятельствах, может показаться малозначащим для тех, кому трудно умерить свои аппетиты. Но мудрый не усомнится в безграничной ценности этого дара, превышающего всё, что принято считать первостепенным.

Между тем Иеремия начинает произносить пророческие речи об окружающих Израиль народах. Мы снова видим, что не только пути израильского народа, но и пути всех народов связаны с путями Господними. Сначала мы слышим пророчество о судьбах Египта, что неудивительно, ведь пророк вынужден находиться в этой стране и с её участью неразрывно связана жизнь соотечественников Иеремии. Но дальше речь пойдёт и о других странах, казалось бы, менее значительных, воздействие которых на судьбы Израиля или слабее, или уже осталось в прошлом. Но то, что незначительно для нас, не всегда таково для Бога.

Силы Египта напряжены против Вавилона, велика мощь египетской армии, храбры его воины, но нет у Египта поддержки Господа. Много веков Египет был домом рабства и оплотом язычества, и теперь настал час его падения. Вавилон, конечно, такая же языческая держава, но сегодня он — орудие возмездия за многовековое зло, накопившееся среди народов.

Можно не думать о последствиях своих дел, можно даже отказываться считать их греховными, но отвечать за них всё равно придётся.

В Книге Чисел с бухгалтерской тщательностью перечислены все жертвоприношения, принесённые от каждого племени при освящении Скинии. Возникают закономерные вопросы: что это и зачем? Ответ на первый достаточно прост: перед нами действительно своеобразная бухгалтерская книга своего времени. Вероятнее всего, конечно, речь идёт уже не о временах Исхода и пребывания в пустыне, а о днях, когда земля была окончательно завоёвана — во всяком случае, мука и ароматические масла в большом количестве, равно как и изобилие золотых вещей, для кочевого обихода нехарактерны. Как бы то ни было, здесь представлен именно список приношений — если и не полноценный финансовый, то как минимум амбарный учёт.

Ответить же на вопрос «зачем?» несколько сложнее. Проще всего было бы сказать: чтобы никому не было обидно. Еврейство времён Исхода и завоевания Палестины — во многом сообщество религиозное, сплочённое вокруг Скинии, объединённое прежде всего общими праздниками, жертвоприношениями, ритуалами. Тут действительно было важно, кто сколько внёс в общую кассу единого для всех святилища — иначе мог встать вопрос о правах и привилегиях, о преимуществах тех, кто внёс больше, о том, кому при Скинии принадлежит первое место. Не случайно в Книге Чисел перечислены все приношения от каждого племени: при чтении текста становится сразу же понятно, что каждое племя внесло свой вклад, и все они одинаковы, так что ни у кого нет и не может быть перед Богом никаких привилегий — даже по такому внешнему и формальному признаку, как размер взноса в общую кассу. Все равны, и вклад каждого равен вкладу любого другого — притом что материальные возможности разных еврейских племён были далеко не одинаковы.

Было здесь и иное: память. Для нас нередко общая касса, общая копилка, общий котёл означают единую массу, в которую всё попадает и в которой всё растворяется. Растворяется — и обезличивается, так что уже не понять, что кому принадлежало изначально; да оно и неважно, для того, в конце концов, общий котёл и существует. Между тем для Бога всё совсем наоборот. Для Него важен каждый конкретный человек, Он не общается с безликой массой, с толпой, с коллективом. Даже когда в общение с Ним вступает сразу множество людей, Он всё же выстраивает диалог именно с каждым, имея в виду все связи, соединяющие между собой приходящих к Нему. Ему небезразлично приношение каждого — ведь Он смотрит прежде всего на намерение приносящего, а не на само приносимое. Для Него каждый уникален — вместе со всем, что человек Ему принёс.