Мысли вслух на2 Февраля 2026

Приход Мессии в евангельские времена ассоциировался у большинства тех, кто Его ожидал, с днём Божьего суда. Оно и неудивительно: ведь Мессия должен был установить на земле Своё Царство, а в Царство это мог войти не каждый, а только праведник. Стало быть, день прихода Мессии и наступления мессианского Царства по определению должен был стать также и днём Суда. Правда, Суд этот понимали по-разному, так, что образов, его описывающих, в народной религиозности можно найти множество.

Один из таких образов и использует Иоанн в своей проповеди. В основе его лежит картина разделения человечества, и разделение это символически описано как веяние пшеницы во время сбора урожая. Это образ, к которому не раз прибегал во время Своего земного служения и Сам Спаситель — как видно, он оказался очень удачным для описания того, что произойдёт в день торжества Царства и окончательного Суда. Речь идёт о разделении между праведниками и грешниками. Но тут не просто разделение, тут скорее своего рода проверка, тест на соответствие.

Зерно в одну сторону, мякина в другую — это понятно. Но ведь зерно от мякины отличается качественно, у них и вес разный, а разный он потому, что зерно наполнено, а мякина пуста, это лишь шелуха, пустая оболочка. Тут-то и пролегает главное различие между входящими в Царство и остающимися вовне. Весь вопрос в том, с чем приходит человек к порогу Царства. Полон он или пуст. А это, в свою очередь, зависит от пройденного человеком пути.

Праведность ведь прежде всего связана с тем Божьим присутствием, без которой её просто не может быть. Вот оно-то, это присутствие, и наполняет человека. Делает его зерном. А если ничего такого нет, если человек идёт по жизни, не ища никакого Божьего присутствия или вообще не думая о Боге, то и наполняться ему будет нечем. Тогда в конце пути, у порога Царства, он окажется пустым. Не Бог судит и прогоняет человека от этого порога. Можно было бы сказать, что человек судит сам себя. Или, точнее, судом человеку становится пройденный им путь. Пройденный или с Богом, или без Него.

В проповеди «на месте равне», как традиционно называют этот отрывок из Евангелия от Луки, Господь говорит Своим слушателям о том, что такое настоящая жизнь и настоящая праведность, о смысле и нравственных основах жизни. И вот именно в связи с этими словами Христа евангелист отмечает, что весь народ искал прикоснуться к Нему, потому что от Него исходила сила. Это очень важное замечание, ведь нам необходимо помнить о том, что истина Божия обладает реальной силой, причем именно потому, что это истина.

Господь говорит далеко не очевидные вещи; понимать и принимать, а тем более исполнять Его слова весьма трудно. Блаженство нищих и алчущих, радость гонимых за правду – все это отнюдь не вытекает из опыта человеческой жизни. Но нам дана возможность почувствовать, пережить в этих словах Иисуса силу истинной жизни, потому что это не просто вымысел праздного ума, но слово Божие, обращенное к нам.

Именно поэтому правда и чистота в наших отношениях друг с другом оказываются тем местом, где мы, порой совершенно неожиданно для себя самих, встречаемся с Богом Живым.

Зачем Христос принял обрезание, в чем духовный смысл этого события? Конечно, можно сказать, что Он был тогда маленьким. Но Он дал этому произойти, и значит, несмотря на то, что Он был маленьким, это событие имеет духовное содержание. Так в чем оно? Чтобы подтвердить, что «спасение от Иудеев» (Ин 4:22)? Или чтобы пройти весь путь своего смирения, ограничивая Себя не только человеческим обличьем, но и всей ограниченностью человеческой культуры?

Безусловно и то, что Он знал, что по Нём грядет апостол Павел, который грозно обличит всех, кто не понимает всей ограниченности этого ритуала, как и всякого ритуала вообще. В одном только Послании к Римлянам он говорит об этом не раз (смотри 2, 3, 4 главы). Например, «ибо не тот Иудей, кто [таков] по наружности, и не то обрезание, которое наружно, на плоти» (Рим 2:28), или «обрезание ничто и необрезание ничто, но [все] в соблюдении заповедей Божиих» (1 Кор 7:19).

Господь знал это и все-таки позволил Своему обрезанию произойти. В этом Его смирение перед Законом, который Он пришел исполнить (Мф 5:17) и именно это позволяет апостолу Павлу сказать: «в Нем вы и обрезаны обрезанием нерукотворенным, совлечением греховного тела плоти, обрезанием Христовым» (Кол 2:11).

Сегодняшний отрывок посвящён, как мы вскоре увидим, теме Традиции и тому, как по-разному могут ею воспользоваться разные люди в зависимости от своих намерений. Отрывок этот состоит из трёх диалогов, которые Спаситель ведёт с разными собеседниками.

Первый из них (ст.13–17) носит очевидно провокационный характер. Вопрос о допустимости уплаты налогов римским властям, под управлением которых находилась тогда Палестина, ставился обычно представителями наиболее радикальной части Синагоги того времени, которых в Евангелии называют «зелотами» (то есть «ревнителями»). Эти люди придерживались взглядов на Царство Божие, не очень отличавшихся от тех, которые были общепринятыми во времена Иисуса Навина и Судей. Царство Божие и власть римлян в Палестине были для них вещами несовместимыми, вооружённую борьбу с римской властью они считали религиозной обязанностью каждого верующего еврея, а уплату налогов римской власти — нарушением Закона. Ко всему сказанному остаётся лишь добавить, что всех, кто смотрел на вещи менее радикально, хотя бы даже то были их единоверцы, зелоты считали отступниками и врагами веры, заслуживающими смерти. Вопрос о налогах, заданный Иисусу публично, в толпе, где наверняка присутствовали и зелоты, и тайные агенты римской власти, ставил Отвечающего в заведомо проигрышное положение: ответить «да» означало навлечь на себя гнев зелотов, ответить «нет» было равносильно государственному преступлению в глазах римлян, ведь по римским законам публичные призывы к отказу от уплаты налогов законной власти приравнивались к мятежу.

Второй вопрос (ст.18–27) более всего напоминает задачу из учебника теологии или один из традиционных для своего времени так называемых «трудных вопросов», которые противники веры в воскресение использовали против верующих. Конечно, на этот вопрос, как и на все подобные вопросы во все времена, существовал ответ (а возможно, и не один), хорошо известный каждому, получившему соответствующее образование. Но об Иисусе как раз и было известно, что Он не учился богословию, и задающим вопрос было тем более интересно, что же ответит этот, как им казалось, невежда из Галилеи.

Третий же диалог (ст.28–34) был вызван уже, очевидно, не желанием подловить Учителя на слове, а на самом деле понять, что Он думает о Законе. По-видимому, спрашивающий понимал, что этот удивительный Человек действительно должен понимать в Законе что-то важное и главное, и захотел узнать, что это такое. А Иисус в ответ отсылает его к тем традиционным ответам, которые были прекрасно известны самому спрашивающему. Интересно, что в этом ответе лишь первая часть, говорящая о любви к Богу, имеет прямое соответствие в тексте Закона (Втор 6:4–5). Вторая часть заповеди представляет собой формулу раввинистического предания, которая в евангельские времена была уже общепринятой. И Иисус в данном случае подтверждает Традицию Своим авторитетом.

Ни в первом, ни во втором диалоге Он этого не делает. Конечно, и в этих случаях спрашивающие апеллируют к Традиции, но здесь речь, очевидно, приходится вести скорее о злоупотреблении Традицией, чем об опоре на неё. И неудивительно: ведь подлинная Традиция всегда отражает опыт реального, живого богообщения, сохранившийся в памяти общины. А если целью оказывается не богообщение, а что-то другое, например, желание поймать противника на слове или самоутвердиться за счёт собеседника, дух Традиции исчезает, и остаётся лишь её пустая, мёртвая форма, не дающая ничего, кроме опоры для такой же пустой, мёртвой религиозности и человеческой гордыни.

Предупреждения о благословениях и проклятиях, которые настигают народ в случае верности или, напротив, измены Богу, могут показаться несколько странной и формальной арифметикой, столь свойственной религиозному сознанию. Религиозный человек именно и хотел бы, чтобы — неважно, в этом мире или в будущем — работала именно такая арифметика добрых и злых дел, некий механизм воздаяния, напоминающий компьютер. Этот компьютер подводил бы итог каждой человеческой жизни или даже жизни целых народов, а затем выдавал бы соответствующую сумму поощрений или наказаний. При этом, конечно же, каждый религиозный человек в глубине души надеется или даже уверен, что окончательная калькуляция будет в его пользу.

Может показаться, что и Книга Второзакония подтверждает правильность такого взгляда: тут ведь речь тоже идёт о наградах и благословениях за послушание Богу и о проклятиях, а значит, наказаниях за непослушание. На самом деле, однако, всё оказывается не так просто. Если бы благословение и проклятие были всего лишь наградами и наказаниями, которые выдаются свыше, всё было бы примерно так, как это представляется религиозному сознанию. Однако на деле благословение и проклятие связаны, соответственно, с дарованием Богом человеку или целому народу силы и с её отнятием. Стало быть, речь тут во всяком случае идёт о динамике отношений человека с Богом или об её отсутствии. В данном случае, правда, речь идёт не об отдельном человеке, а о целом народе, но сути дела это не меняет.

Если так, то речь надо вести уже не о наградах или наказаниях, которые выдаются на основании соответствия поведения человека или народа тем или иным критериям, пусть даже религиозным или нравственным, а о следствии тех отношений, которые связывают народ с Богом. Благословение и благоденствие как следствие оного — не награда, а состояние, соответствующее отношениям, связывающим народ с Богом. Равным образом и проклятие с последующими бедствиями — не наказание, а следствие отсутствия нормальных с Ним отношений. Божья сила ведь неотделима от Божьей любви, а любовь предполагает именно динамику отношений, а не игру по устоявшимся правилам. Отсюда и картина, которую рисует автор Книги Второзакония — картина мира, пребывающего в Божьей любви или остающегося без неё.

История с благословением Иакова может показаться современному читателю как минимум странной. Какой вообще может быть смысл в украденном благословении? Об обмане как таковом и речи нет: с этим всё ясно. Хотя для Иакова скорее всего тут речь об обмане не шла: он ведь отнёсся к продаже ему Исавом своего права первенца («первородства») совершенно серьёзно, а значит, мог считать себя вправе и получить благословение от отца. В те времена такое благословение означало выбор преемника, к которому в перспективе должна будет перейти власть вождя. Благословив Иакова, Исаак тем самым передавал ему как раз именно то, что предполагало право первенца — место вождя племени после своей смерти. В таком случае встаёт закономерный вопрос: почему Исаак не мог изменить своего решения после того, как узнал, что был обманут?

Для ответа на этот вопрос важно иметь в виду, как понималось в те времена благословение. Речь шла не только о санкции на передачу власти. Благословение не было чисто ритуальным моментом, простой формальностью с религиозным оттенком. На него смотрели в первую очередь как н акт передачи силы, той самой силы, о которой знали в те времена все, силы, лежащей в основе мироздания, источником которой Исаак и его соплеменники считали Бога Авраама. О силе знали, что она особым образом проявляет себя в определённых местах, как знали и то, что ею обладают боги и духи — именно она наделяет их сверхчеловеческими способностями и свойствами. Этой же силой обладали и некоторые избранные люди — богами или духами они, конечно, не становились, но сила придавала им определённые способности или какие-то необычные свойства. Она могла, например, помочь человеку стать великим воином, сильным не только физически, но владеющим также специальными приёмами боевой магии. Могла позволить ему общаться с духами и видеть духовный мир — разумеется, падший.

Она же была нужна, чтобы быть вождём — вождю нужны были особые качества, которые, не обладая силой, приобрести было невозможно. Человек, обладающий силой, мог отдать её другому — но только один раз, ведь забрать её назад было уже нельзя. Такая передача силы и называлась благословением — а проклятие было, наоборот, действием, направленным на лишение человека силы. Таким благословением Исаак и благословил Иакова, поэтому, узнав об обмане, он уже ничего не мог изменить. Иаков же был уверен: теперь власть у него в руках, ведь Исав продал ему своё право первенца, а отец отдал свою силу вождя.