Мысли вслух на1 Апреля 2026

О величии Божием размышляли многие. Но что это означает для нас? То, что Бог от нас бесконечно далёк, далёк настолько, что мы и подумать не можем о том, чтобы дотянуться, докричаться, достучаться до Него? Да, конечно. То, что Он для нас совершенно непредставим, что все образы, которые мы используем для того, чтобы рассказать о Нём, не только условны и относительны, но и бесконечно далеки от того, каким Он видит и знает Себя Сам? Да, и это тоже.

И всё же: есть ли хоть какая-то нить, намёк, надежда на то, что пропасть между Ним и нами не абсолютна? Откровение? Безусловно, откровение можно считать такой нитью, это мостик, переброшенный Богом через пропасть, отделяющую Его от нас. Но каким оно бывает? Пророческое слово — самый яркий в Библии пример откровения. Но вот один из пророков, по имени Варух, созерцает сотворённый Богом мир. И свидетельствует, что мир этот говорит ему о величии Божием не меньше, чем слово откровения. И не он один сумел увидеть величие Творца через Его творение.

А если так, то, значит, пропасть, разделяющая нас с Ним, не абсолютна. Иначе мы вообще не знали бы, что такое величие. Ведь даже переживание величественности и великолепия природы предполагает смысл, иначе мы видели бы в природе лишь нечто огромное, но никак не величественное. А смысл может привнести в мир лишь Тот, Кто его сотворил. И то, что мы если не понимаем, то, по крайней мере, чувствуем это, вселяет надежду на то, что пропасть между нами и Богом преодолима. И что когда-нибудь она действительно будет преодолена.

Так всё-таки: кто же прав? Братья Иосифа, которые были уверены, что, избавляясь от собственного брата и продавая его в рабство, они реализуют свой замысел, или Иосиф, уверенный, что таким образом Бог через братьев Иосифа осуществлял Свой план, касающийся Своего народа? Второй ответ может показаться очевидным, и человек религиозный, несомненно, выберет его. Иногда при этом не замечая, что Бог тут оказывается просто игроком в шахматы, который передвигает фигуры на доске так, как Ему кажется правильным. А чтобы фигуры, которые как-никак кое-что всё-таки осознают и понимают, не возмущались, водит их за нос, создавая иллюзию свободы. В самом деле, ведь тогда получается, что, если ты не захочешь считаться с Богом, никакой настоящей свободы у тебя не будет: делай что хочешь, всё равно будет так, как решил Бог, а ты окажешься обманутым.

Но, с другой стороны, как могло бы быть иначе, если говорить о большом мире, о мире Божьем? В конце концов, не отказываться же Богу от Своих планов только потому, что кому-то из Им же сотворённых людей они не нравятся! Но как же тогда быть со свободой тех, кому планы Божии не по душе, и они предпочитают Его планам свои?

По-видимому, ответом здесь служит сама бесконечность сотворённого Богом мира. Включая и ту её форму, которая называется дурной бесконечностью. Похоже, при желании большой Божий мир можно раздробить на бесконечное множество маленьких мирков, у каждого из которых будет свой хозяин. Правда, бытие такого мирка будет весьма относительным, существовать он будет лишь условно, постольку, поскольку существует его хозяин. Зато сам хозяин в своём маленьком мирке окажется абсолютно свободен. И сможет осуществить любой свой замысел. И Бог не будет ему мешать, хотя и помогать, конечно, тоже не станет: ведь это не Его план.

Конечно, как только такой хозяин маленького мирка выйдет за его границы (или как только большой Божий мир вторгнется в маленький, отделённый от него мирок), окажется, что его план — химера, а его осуществление — иллюзия. Но тут уж ничего не поделать: ведь настоящий, Божий мир только один. И план, который в нём осуществляется, тоже один. Божий, а не человеческий.

Та решимость, с которой пророк вызывает своих противников на суд Божий, может показаться нам сегодня несколько самонадеянной. Мы хорошо знаем, что безгрешных людей нет, а потому на этом Суде подсудимыми будем мы все, даже если по земным меркам перед своими противниками мы были абсолютно правы. Но пророк вовсе не обязательно имеет в виду именно последний Суд, тот, на котором в конце времён определяется судьба каждого в вечности.

Всякое вмешательство Бога в события могло быть названо в те времена судом Божьим. Да и не только в те времена: иногда и мы сегодня (хотя бывает это нечасто) видим руку Божью в событиях собственной жизни или мировой истории. Об этом-то Суде и говорит Исайя, и он уверен, что на нём он будет оправдан перед лицом своих врагов. Такая уверенность могла быть связана и с очевидностью ситуации тоже: ведь речь в отрывке явно идёт о гонениях, вероятно, перенесённых Исайей ещё до завоевания Вавилона персами: смутные отголоски какого-то конфликта между последним царём Вавилонии и еврейской общиной (так же, как и его конфликта с традиционным жречеством) можно найти и в вавилонских источниках, и в библейских книгах.

Но дело было всё же не в одной человеческой правоте пророка. Его конфликт с теми, кто ему противостоял, был не просто столкновением разных людей, стоявших на разных позициях. Это был конфликт человека, делающего дело Божие, с теми, кто противостоял планам Божиим и хотел их разрушить. Суд Божий был нужен ему не для утверждения собственной правоты и не ради торжества над врагами, а для того, чтобы дело Божие не остановилось, чтобы оно продолжалось и завершилось успехом.

Богу ведь тоже не нужно торжество ради торжества, Ему не надо никому доказывать Свою правоту. Ему важно осуществить Свой план спасения человека и сделать наш падший мир частью Своего Царства, преобразив его и изменив саму его природу. Каждый Его служитель оказывается частью этого плана, и Бог поэтому делает всё, чтобы каждый Его служитель преуспел в том, что касается возложенной Им на него миссии. В том числе и ради тех, кто видит в нём своего противника: ведь Бог не хочет ничьей гибели, Он хочет, чтобы все, включая самых страшных грешников, обратились, раскаялись и остались живы.

Декалог известен каждому, кто хотя бы раз в жизни читал Библию, да и из никогда её не читавших многие знают или хотя бы слышали что-то о Десяти заповедях. Это единственная часть Торы, которая для подавляющего большинства христиан сегодня является действительно актуальной: на ветхозаветное законодательство, будь то законодательство общегражданское или законодательство культовое, большинство христиан сегодня смотрит как на нечто, не имеющее к ним прямого отношения. Такое восприятие объясняется во многом тем, что законы эти представляются сегодняшнему христианина неактуальными, во-первых, потому, что, как принято говорить в таких случаях, «Христос за нас всё исполнил», и, во-вторых, потому, что законы, которые мы находим в Торе, будь то Книга Исхода, Книга Левита или Книга Второзакония, были даны Богом для другой эпохи и кажутся сегодня совершенно неприменимыми.

Между тем, многое тут зависит от того, как воспринимаем мы Тору в целом и Декалог, в частности. Декалог — не просто моральный кодекс, в котором порядок предписаний и запретов не имеет значения, это цельная литературная композиция, в которой каждая заповедь занимает своё, строго определённое, место, вне которого она теряет если не весь свой смысл, то значительную его часть. В самом деле: если взглянуть на первую часть Декалога, на первые пять заповедей, нетрудно увидеть, что главной здесь является первая заповедь, и не потому, что она запрещает язычество, а потому, что говорит о Боге, перед Которым стоит человек и Который может и должен стать центром и смыслом его жизни. Остальные же заповеди из первых пяти даны, как средство для решения этой духовной задачи. Исключить из жизни всё, что заслоняет собой Бога, претендуя на Его место в душе и сердце человека (вторая заповедь); сделать молитву не формальностью, а настоящим, полноценным богообщением (третья заповедь); научиться проводить время с Богом (четвёртая заповедь); наконец, добавить к богообщению полноценное, уважительное общение с ближними, избегая при этом всякого поклонения человеку и человеческим традициям (пятая заповедь) — вот путь, предлагаемый первой частью Декалога.

Вторая же его часть описывает иной путь, путь, от Бога уводящий, путь духовного и жизненного разрушения человеком себя самого, своих отношений с Богом и с ближними. Здесь, во второй пятёрке заповедей, главной является пятая (или десятая, если взять весь Декалог в целом): она запрещает зависть, запрещает желать «дома ближнего своего», желать его мира, его духовного пространства, которое ему даёт Бог и из которого завистник хочет вытеснить человека. Нарушение каждой следующей заповеди, ведущее к лжи и клевете, краже, разврату и, наконец, к убийству — лишь доведённая до конца логика этого вытеснения.

Так уже Декалог обозначает два пути: путь жизни и путь смерти, между которыми человеку предстоит сделать свой выбор. И вся Тора в целом тоже ставит человека перед этим выбором: ведь выбирать приходится не «в принципе» и не «вообще», а в конкретных ситуациях, и те законы, которые мы находим в ветхозаветных книгах, описывают те типичные ситуации, в которых так или иначе оказывается по жизни каждый из нас. Понятая так, Тора сможет стать для нас, по слову апостола Павла, «детоводителем ко Христу», к Которому, как нам кажется, мы пришли и уже не нуждаемся в провожатых, но за Которым нам придётся тянуться и Которого придётся догонять до самого Его возвращения во славе.

Входя в Иерусалим, Иисус плачет о его судьбе. Он, очевидно, предвидит печальную судьбу города: в 70 г., после поднятого зелотами антиримского восстания и последовавшей войны, Иерусалим будет до основания разрушен посланной на подавление восстания римской армией. В Средние века, а отчасти и в Новое время среди христиан было распространено и пользовалось популярностью мнение о том, что эта катастрофа стала наказанием за отвержение еврейским народом посланного ему Мессии. Между тем Сам Иисус смотрит на ситуацию иначе. Для Него это прежде всего трагедия, национальная катастрофа. Он вовсе не смотрит на неё как на справедливое возмездие. Для Него это скорее отвергнутая, а значит, и упущенная возможность.

В жизни и отдельных людей, и целых народов бывают такие развилки, на которых определяется и задаётся вектор дальнейшего духовного движения на годы (если речь о человеке) или на столетия (если речь о народе) вперёд. Здесь нет ничего предопределённого, никакой заранее расписанной программы, никакой судьбы или рока. Наоборот, такая развилка всегда оказывается моментом высшей свободы. Моментом того выбора, когда именно сам человек или сам народ выбирает и определяет то, что впоследствии ему, может быть, покажется роком или судьбой. Таким моментом для еврейского народа и стал день входа Спасителя в Иерусалим.

Можно, конечно, сказать, что тот восторг, с которым встречала Его толпа на иерусалимских улицах, стоил недорого: восторги толпы никогда не бывают продолжительны. Но возможность выбора, выбора серьёзного, определяющего дальнейшую историю на столетия вперёд, у народа была, и Иисус это прекрасно понимает. Так же, как понимает Он и другое: как все подобные, этот выбор в сущности сводится к тому, следовать ли за Богом или за своими мнениями, традициями, привычками. И второй вариант всегда катастрофичен. Вопрос лишь в том, как скоро эта катастрофа наступит. В том же, что она наступит, сомневаться не приходится: упущенные возможности всегда за себя мстят, и чем масштабнее возможность, тем страшнее будет катастрофа, если эту возможность упустить.

Поэтому Иисус плачет об Иерусалиме. Он как никто другой понимает, что дано и что упущено. И какие будут последствия, Он понимает тоже.

Принято думать, что любовь к врагам — добродетель исключительно евангельская, новозаветная. На самом же деле, как видно, соответствующие нормы существуют уже в законодательстве книги Исхода, притом как закон, а не как простое пожелание или совет. Тут, конечно, ещё не любовь как устойчивые взаимоотношения, тут речь скорее надо вести о поступках, предполагающих такие взаимоотношения, но ведь взаимоотношения вообще законом предписать невозможно. Закон может требовать от человека совершения тех или иных действий, взаимоотношения же — материя, слишком тонкая для законодательного регулирования. Однако характер действия и его смысл указывают на предполагаемые взаимоотношения.

Помощь своему врагу означает, как минимум, отсутствие к этому самому врагу ненависти. Отсутствие ненависти ещё не гарантирует любви само по себе, но, по крайней мере, делает её возможной. Практически же отсутствие ненависти выражается как раз в отказе от мести.

Традиционная норма, отражённая в обычном праве многих народов, сводилась к тому, что врагу надо вредить сколько и как только возможно, до тех пор, пока он остаётся врагом. Любой ущерб тут считался приемлемым: на войне как на войне. Тора же предписывает ограничение вражды. Вражда не должна превращаться в войну на уничтожение своего врага — в этом главный смысл соответствующих предписаний.

Например, ситуация, когда враг попал в беду, должна быть знаком, что военные действия против своего врага надо приостановить. Такая приостановка означает честную игру: человек признаёт врага врагом, но признаёт также и то, что его враг не заслуживает уничтожения любой ценой и в любой возможной форме. Такую позицию можно было бы назвать благородством по отношению к врагу, благородством того рода, которое в Средние века называли рыцарским, но прежде всего тут налицо признание человека человеком, признание того, что человек остаётся для тебя таковым, даже став твоим врагом. Такое признание и является необходимым условием любви к врагу — и Тора стремится его гарантировать, насколько это возможно законодательно.