Новость дня на 15 Июня 2008

Иисус не ломает привычный мир, но Он радикально меняет его изнутри, наполняя устоявшиеся представления верным пониманием. Из множества заповедей, таких знакомых, Он выделяет две, и смысл отношения человека к Богу и к миру сразу чётко вырисовывается. Правда, книжника интересует всего лишь одна заповедь, ведь по-человечески самым главным может быть что-то одно. Однако Христос неожиданно ставит рядом две заповеди.

То, что первой названа заповедь о любви к Богу, закономерно и не могло быть иначе. Но то, что рядом с ней поставлена заповедь о любви к человеку, и что ни одна другая заповедь с этими двумя не может сравниться, явилось прорывом в постижение высшей Реальности. Высокое достоинство человека, его обожение — то, чего нет во внебиблейских религиях и во имя чего Бог стал человеком. Понимание этого — один из тех золотых талантов, данных нам Спасителем, которые надо бы не зарывать в землю, а почаще пускать в дело.

Книжник, понимающий это (очень современная фигура, кстати), недалёк от Царствия Божия. Находящийся недалеко ещё не находится внутри, ему ещё предстоит сделать шаг ко Христу, а его так трудно бывает сделать. Таким, как этот книжник, часто бывает трудно решиться на такой шаг, но им, приблизившимся, и легче было бы войти.

Сегодняшний отрывок посвящён, как мы вскоре увидим, теме Традиции и тому, как по-разному могут ею воспользоваться разные люди в зависимости от своих намерений. Отрывок этот состоит из трёх диалогов, которые Спаситель ведёт с разными собеседниками.

Первый из них (ст.13–17) носит очевидно провокационный характер. Вопрос о допустимости уплаты налогов римским властям, под управлением которых находилась тогда Палестина, ставился обычно представителями наиболее радикальной части Синагоги того времени, которых в Евангелии называют «зелотами» (то есть «ревнителями»). Эти люди придерживались взглядов на Царство Божие, не очень отличавшихся от тех, которые были общепринятыми во времена Иисуса Навина и Судей. Царство Божие и власть римлян в Палестине были для них вещами несовместимыми, вооружённую борьбу с римской властью они считали религиозной обязанностью каждого верующего еврея, а уплату налогов римской власти — нарушением Закона. Ко всему сказанному остаётся лишь добавить, что всех, кто смотрел на вещи менее радикально, хотя бы даже то были их единоверцы, зелоты считали отступниками и врагами веры, заслуживающими смерти. Вопрос о налогах, заданный Иисусу публично, в толпе, где наверняка присутствовали и зелоты, и тайные агенты римской власти, ставил Отвечающего в заведомо проигрышное положение: ответить «да» означало навлечь на себя гнев зелотов, ответить «нет» было равносильно государственному преступлению в глазах римлян, ведь по римским законам публичные призывы к отказу от уплаты налогов законной власти приравнивались к мятежу.

Второй вопрос (ст.18–27) более всего напоминает задачу из учебника теологии или один из традиционных для своего времени так называемых «трудных вопросов», которые противники веры в воскресение использовали против верующих. Конечно, на этот вопрос, как и на все подобные вопросы во все времена, существовал ответ (а возможно, и не один), хорошо известный каждому, получившему соответствующее образование. Но об Иисусе как раз и было известно, что Он не учился богословию, и задающим вопрос было тем более интересно, что же ответит этот, как им казалось, невежда из Галилеи.

Третий же диалог (ст.28–34) был вызван уже, очевидно, не желанием подловить Учителя на слове, а на самом деле понять, что Он думает о Законе. По-видимому, спрашивающий понимал, что этот удивительный Человек действительно должен понимать в Законе что-то важное и главное, и захотел узнать, что это такое. А Иисус в ответ отсылает его к тем традиционным ответам, которые были прекрасно известны самому спрашивающему. Интересно, что в этом ответе лишь первая часть, говорящая о любви к Богу, имеет прямое соответствие в тексте Закона (Втор 6:4–5). Вторая часть заповеди представляет собой формулу раввинистического предания, которая в евангельские времена была уже общепринятой. И Иисус в данном случае подтверждает Традицию Своим авторитетом.

Ни в первом, ни во втором диалоге Он этого не делает. Конечно, и в этих случаях спрашивающие апеллируют к Традиции, но здесь речь, очевидно, приходится вести скорее о злоупотреблении Традицией, чем об опоре на неё. И неудивительно: ведь подлинная Традиция всегда отражает опыт реального, живого богообщения, сохранившийся в памяти общины. А если целью оказывается не богообщение, а что-то другое, например, желание поймать противника на слове или самоутвердиться за счёт собеседника, дух Традиции исчезает, и остаётся лишь её пустая, мёртвая форма, не дающая ничего, кроме опоры для такой же пустой, мёртвой религиозности и человеческой гордыни.

Говоря о двух заповедях, которые дал нам Господь в сегодняшнем чтении, хочется обратить внимание на слова Христа об их подобии. Поначалу они кажутся понятными: действительно, в обоих случаях речь идёт о любви. Но задумаемся еще раз об этом. Любовь к Богу и любовь к человеку – насколько это разные вещи! Любовь к Богу мы выражаем в молитве. Любовь к человеку – в труде. Всякий мирянин (в смысле не монашествующий), который живет молитвенной жизнью, хорошо знает, что молитва отнимает время у труда, труд - у молитвы (особенно если труд интеллектуальный). И значит, это два разных, противостоящих друг другу начала. Почему же Господь говорит о подобии, что Он вкладывает в эти слова?

Если посмотреть с этой стороны, эти слова перестают быть простой констатацией того, что в обоих случаях речь идет о любви. Вообще, мы всегда должны быть предельно осторожными, когда что-то в слове Божием кажется нам простым. Скорее всего, это кажущаяся простота, связанная с тем, что мы не проникли в текст достаточно глубоко. Ведь у Господа было немного времени, и Он понимал это, так что Он не мог терять его на очевидные вещи. Так в чем же здесь смысл?

Возможно, здесь утверждается идеал подобия, доходящего до неразличимости, между трудом и молитвой. Именно то, к чему мы должны стремиться, чтобы молитва была для нас трудом, тяжелым трудом, а труд был для нас молитвой. Но, конечно, ни в коем случае это не значит (как часто приходится слышать от людей светских, невоцерковленных, но привыкших много и напряженно работать), что труд – это молитва, каковым словом они пытаются себя оправдать перед Всевышним, смутно ощущаемым ими своей не наученной любить Бога душой.

Именно когда мы живем в напряжении между этими двумя полюсами, трудом и молитвой, неслиянными, но и нераздельными, настолько нераздельными, что они являют собой единство, мы выполняем заповедь Божию.