Новость дня на 6 Августа 2024

Иисус иногда характеризует Царство каким-то совершенно удивительным, парадоксальным образом. Чего стоит, например, «благое иго» или «лёгкое бремя»! А между тем такие определения очень точно описывают то, чем оказывается Царство для падшего человека.

С игом у нормального человека едва ли может ассоциироваться что-то позитивное: ведь в изначальном смысле этого слова иго — это ярмо, которое символически надевали на порабощённого человека в знак его нового состояния. Да и бремя скорее ассоциируется в нашем сознании с тяжестью, которую приходится нести просто потому, что её нельзя сбросить, но уж никак не с лёгкостью бытия. А между тем Царство для падшей человеческой природы действительно оказывается бременем, точно так же как путь в Царство падший человек может проделать лишь в том случае, если наденет на себя, как говорили учёные раввины тех времён, «ярмо Торы».

В устах Иисуса «ярмо Торы» становится «ярмом Царства», ведь речь идёт о той же внутренней борьбе, которая свойственна всякому падшему человеку, желающему идти путём праведности. Не случайно и Павел говорил, что Торой познаётся грех: именно попытки идти путём праведности, следовать Торе открывают человеку его подлинную греховную природу, и тогда путь праведности становится тяжёлым, а Тора — добровольно принятым на себя игом.

Но Иисус говорит о большем: ведь Он принёс в мир не Тору, которую мир знал и до Его прихода, а Царство, где идущий путём праведности мог наконец получить облегчение, достигнув цели. Теперь даже то бремя собственной греховности, которое начинает ощущаться лишь при попытке соблюдать заповеди, становится лёгким: ведь теперь реальностью становится не только падший мир, но и Царство с его жизнью, и чем тяжелее становится собственный грех, тем больше ощущается дыхание Царства, облегчающее его тяжесть. Такая двойственность неизбежна, она будет сохраняться до конца времён, вплоть до полного преображения человеческой природы; но двойственность эта сама по себе вселяет надежду — ведь она свидетельствует о том, что Царство, входящее в мир, не вымысел, а реальность.

Странно слышать о том, что недоступное для мудрых и разумных открыто младенцам. Конечно, мы уже привыкли к тому, что слова Иисуса содержат в себе не только прямой смысл, но и притчу. И всё же: как могут младенцы вместить то, что оказалось не по силам мудрейшим?

Здесь слова Христа в очередной раз не укладываются в логику нашей повседневности. Но человеческая мудрость ещё в древности провозгласила: «Я знаю только то, что ничего не знаю». Только осознав собственные границы, можно надеяться их преодолеть, а чтобы что-то начать понимать, надо признать себя незнающим. Между тем книжникам и фарисеям всех времён трудно признаться в собственном незнании, и эта гордость перекрывает им возможность увидеть что-то новое незамутнённым взором. И хотя самого главного, как известно, нельзя увидеть глазами, но многое можно почувствовать незасорённой псевдознанием душой, сохранившей детскую открытость.

Когда мы слышим обещание Христа успокоить труждающихся и обременённых, этот покой в первую очередь представляется просто отдыхом от тяжких трудов. Лишь затем мы вспоминаем о покое Седьмого дня, о единении с Господом, Который и дарует возможность войти в Его покой.

То, что Христос призывает взять на себя Его иго именно труждающихся и обременённых, поначалу выглядит парадоксально. Однако это кажущееся противоречие снимается Им Самим: Спаситель — Единственный, Чей груз, будучи принят добровольно, не сгибает, а выпрямляет. Его бремя легко именно потому, что оно придаёт силы и снимает с нас невыносимую тяжесть греховного груза.

Сегодняшнее чтение многое говорит нам о мудрости в том смысле, в каком понимает её Иисус. Начинается оно эпизодом, описывающим странное, на первый взгляд, недоумение Иоанна Крестителя по поводу служения Спасителя (ст. 2-6). В самом деле, ведь вопрос был задан именно тем человеком, который первым указал на Иисуса как на Мессию-Христа ( 3:13-17). А для Самого Иисуса этот эпизод стал поводом для горьких слов о человеческой мудрости. И дело тут не в ограниченности человеческого разума: в такой ограниченности самой по себе ничего страшного нет, ведь Бог с самого начала не задумывал человека всеведущим. Дело в том, как и для чего человек использует данный ему Богом разум. А падший человек, оказывается, чаще всего использует его для самооправдания и самоутверждения.

Ветхозаветные авторы смотрят на мудрость как на искусство выстраивания отношений с Богом и с людьми, как на науку праведной жизни, но нередко оказывалось, что она вырождалась в некое подобие интеллектуальных игр, служащих исключительно для развлечения и в этом смысле немногим отличающихся от детских игр (ст. 16-17). Но хуже всего оказывалось то, что эти игры, принимаемые со всей серьёзностью, в критически важный момент заслонили от «мудрецов» живую Истину, пришедшую в мир, заслонили от них Царство.

Какого Мессию ожидали в те времена верующие евреи? Мессианских богословских концепций было немало, но случилось так, что реальный Мессия не вписался полностью ни в одну из них. Наверное, даже сам Иоанн Креститель ожидал от узнанного им Мессии-Христа чего-то другого.

Впрочем, на тех, кому свои теории дороже истины, угодить невозможно: если постится, значит, одержимый, а если не постится — обжора, пьяница, грешник (ст. 18-19)… Здесь важно лишь одно: соответствует ли тот, кого оценивают, критериям «своего», вписывается ли он в рамки концепции или нет. Если же нет, то всегда можно найти обоснования для того, чтобы объявить такого «неправильным», грешником, нарушителем Торы и слугой сатаны. А сторонники «правильной» теории всегда сумеют обосновать её «правильность» (ст. 19). Вот только на Суде потом таким «теоретикам» придётся тяжелее тех, кто просто грешил без всяких теорий (ст. 20-24). Что, в общем-то, и неудивительно: на мудреце, употребившем свою мудрость во зло, ответственность больше, чем на том, кто ни на какую мудрость не претендует.