Новость дня на 6 Августа 2026

При чтении рассказов о Воскресении становится очевидным тот факт, что апостолы, несмотря на всё, сказанное им Иисусом ещё во время Его земного служения, были совершенно не готовы к встрече с Воскресшим. Иоанн не случайно упоминает погребальные облачения («пелены»), которые впервые заставили апостолов задуматься о том, что происходит нечто необычное (ст. 1–9). В самом деле, по еврейскому обычаю, тело заворачивали в саван так плотно, что развернуть его, не повредив ткани, было практически невозможно. А между тем апостолы увидели этот саван не только целым, но, как видно, даже не потревоженным, так что головная повязка, которой повязывали обычно голову покойного («плат», ст. 7), осталась лежать отдельно, по-видимому, на том месте, где до воскресения находилась голова Спасителя. Иначе как чудом объяснить случившееся было невозможно. Но что именно произошло, апостолы, по-видимому, представляли себе ещё не очень хорошо.

Конечно, Мария Магдалина увидела воскресшего Иисуса ещё в саду и сразу сообщила об этом апостолам (ст. 11–18), но, вероятно, её свидетельства им оказалось недостаточно. Настоящая встреча произошла в тот же день вечером (ст. 19–23), и тогда апостолы наконец сумели убедиться в том, что их Учитель действительно жив. Иисус не случайно даёт им возможность посмотреть на Свои руки, ноги и рёбра (ст. 20): следы от ран должны были убедить апостолов, что перед ними не призрак, не вышедшая из гробницы тень, как они могли бы подумать, услышав от Марии Магдалины, что Воскресший не позволил ей прикоснуться к Себе (ст. 17). Это было чрезвычайно важно, ведь речь шла не только о Личности Воскресшего, но и о природе Царства. Если бы оно ничем не отличалось от мира теней и духов, то и его влияние на мир было бы не сильнее того, которое оказывают на него тени и духи, которые могут иногда обнаруживать своё присутствие, но всерьёз повлиять на существующий порядок вещей не в состоянии и тем более не могут изменить его кардинально, так, как меняется мир, став частью Царства.

Но, как видно, при всей своей объективности и осязаемости, Царство всё же кое в чём существенно отличается от нашего, ещё не преображённого, мира. Не случайно желание Фомы ощупать раны Иисуса собственными руками Господь всё же ставит ниже доверия к свидетельству (ст. 24–29). Ведь главное в Царстве определяется доверием — доверием к Богу, доверием к Иисусу, доверием друг к другу. Оно основа всего. Без него нет Царства. И оно не может зависеть от возможности пощупать руками то, во что веришь, или того, кому доверяешь. И не потому, что это запрещено, а потому, что главное в Царстве руками не потрогать. К главному в Царстве можно прикоснуться только сердцем. И каждый, кто хочет жить жизнью Царства, должен быть к этому готов.

Первое, что приходит в голову по поводу Фомы, — что он такой же человек, как многие из нас, сочетающих веру с маловерием. Вот только тем Фома от нас отличается, что хотя его и прозвали неверующим, однако он обладал куда большей верой, нежели многие из нас, кто хотел бы уподобить свой неумеренный рациональный скепсис, разъедающий душу, стремлению Фомы обрести твёрдые основания веры. Не будем забывать, что Фома был готов идти за Учителем до конца и доказал это всей своей жизнью. Но что правда, то правда: трудно ему было сразу довериться любой услышанной новости, хотелось подтверждений и доказательств.

В такой осторожности есть своя правда: мало ли ходит слухов о «духовных явлениях», порождённых испорченным телефоном или галлюцинациями, а то и вовсе происходящих из отравленного источника? Христос, кстати, не отверг желание Фомы убедиться, лично удостоверившись, и предоставил ему такую возможность.

Существуют иконописные изображения, где Фома буквально вкладывает палец в рану Христа, но в тексте Евангелия не говорится, что он воспользовался предоставленной возможностью. Там рассказывается о другом: сразу же после того, как Христос предложил ему вложить руку в Свои рёбра, Фома исповедал Его своим Господом и Богом. Христос не вменил Фоме в грех его сомнения.

Никакие сомнения, ни один трудный вопрос рано или поздно не останутся без Божиего ответа. Только бы сомнения не стали поводом для самоутверждения горделивого софиста, подобно Пилату отвергающего возможность познания истины, а были вызваны добросовестным стремлением преодолеть трудности на пути к ней.

Этот стих часто упоминается, когда начинаются споры о том, каково было тем, кто видел Страсти Христовы. Его обычно воспринимают как утешение нам, не видевшим живого Христа: мы не видели, но все-таки верим, хотя у нашей веры меньшие основания, чем у веры апостолов, видевших воплощенного Бога живого.

Не нужно видеть, чтобы, прочитав описания Страстей со всей наглядностью понять, что смерть Иисуса была мучительна и ужасна. И тогда "блаженны невидевшие, но уверовавшие" означает совсем другое. "Блаженны" не потому, что вера невидевших делает сразу святыми. Мы блаженны, т.е. счастливы, потому что мы не видели Распятия. Нам легче поверить в то, что Христос воскрес, так как мы не видели Его смерти, мы не видели, насколько она была настоящей, мы на самом деле никогда не сможем до конца осознать, что наш Бог был трупом, что нет больше никакой надежды. Страстная неделя в нашей жизни все равно уже освящается светом грядущего Воскресения и это - наше счастье, наше блаженство.

Это не значит, что мы не должны стараться пережить как можно глубже боль Распятия; некоторым святым дается пережить ее почти с той же силой, с которой ее переживала Матерь Божия, некоторым даются стигматы, но им дается и вера, такая, что никакая боль не может заслонить веры в Воскресение.