Мысли вслух на27 Января 2026

Петр очень любил Иисуса. Но любовь эта стала совершенной уже после Креста. А прежде она была по-детски наивной, эгоистичной и слабой. Мы тоже часто думаем, что любим, но на деле это удовлетворение своих потребностей. Посмотрите на похороны. Люди плачут, но если бы они на самом деле верили, они бы испытывали просветленную грусть, может быть, были бы слезы, но не было бы в них надрыва. Надрыв всегда о себе. Нам не хочется, чтобы наш любимый умирал. Мы боимся этого. Пожалуй, любой вам скажет, что страшнее этого ничего для нас нет, даже собственная смерть не так нас пугает, как смерть близкого человека.

И вот этому самому страшному в мире Господь устами апостола говорит: «в любви нет страха, но совершенная любовь изгоняет страх» (1Ин 4:18). Петр боится за Иисуса, он не хочет, чтобы с Тем что-нибудь случилось, но этот страх происходит от недостатка веры и значит мешает промыслительным путям Господним.

Достигнуть совершенной любви очень трудно. Петру для этого понадобилось пройти сквозь испытание Крестом любимого человека, наверное, именно поэтому вслед за словами о Петре в сегодняшнем чтении идут слова о кресте. Причем о своем кресте, так крест любимого становится твоим крестом.

Каждый день мы успеваем поговорить обо всем. Мы успеваем поговорить с соседом, коллегой, родными, успеваем поделиться своим мнением, поспорить. И за обилием шума, который наполняет каждый день, мы не успеваем даже как следует подумать о смысле произносимого нами. Если мы обратим внимание, то почти на каждый вопрос, когда требуется наше мнение, мы отвечаем, исходя из наших принципов, представлений. Мы легко решаем, что надо сделать, что надо ответить. Но не всегда успеваем даже понять суть вопроса. Мы очень доверяем самим себе. И часто совершаем ошибки.

Опыт постоянной молитвы, к которому нас призывает Христос, - это именно опыт пауз, навык дать время Богу сказать что-то важное именно в этот момент. И именно голос Христа - это голос кротости, голос бесконечного терпения и милости. Впуская Христа в свою жизнь, мы обретаем благоговение перед Его присутствием. Через нас Христос может ответить человеку. Может сказать что-то, что важнее самого ответа. Нам нужно научиться успевать помолиться перед тем, как дать важный ответ, и мы увидим, какой кротостью Он одарит нас. Как поможет в этой краткой молитве положиться на Него, ответить Его любовью и Его вниманием человеку.

Фарисеи не могли уловить Христа в Его ответах, потому что Он всегда молился в сердце своем и предстоял Отцу. И кротко отвечал так, чтобы показать спросившему человеку, что самое важное. И не могли уловить Христа в ответах Его, потому что в Его словах всегда звучит призыв смотреть на дела Бога. Всегда звучит призыв молиться и просить дара кротости.

Для нас часто самое страшное — это насмешка. Или даже не только насмешка, а вообще любое выражение общественного мнения. Нам очень трудно это преодолеть. Нам мешает не только тщеславие, не только гордыня, часто нам мешает отсутствие любви. Иногда у нас нет никого, ради кого мы готовы были бы претерпеть унижение, насмешки, или даже просто не очень респектабельно и привычно выглядеть.

Давид в одном льняном эфоде — то есть в домашней, не парадной одежде, в которой подобает быть царю, плясал перед ковчегом Завета, перед местом присутствия Божьего. Давид был царем. Но его царем был Бог. И Давид любил своего Бога, своего царя, любил так, что ничего не боялся: ни Голиафа, ни преследующего его Саула, ни, позже, самого страшного — насмешки, неуважения.

И мы, если признаем Бога своим Царем, смиримся и поклонимся Ему, избавимся от страха насмешки, от страха быть униженным, который сам по себе унижает нас. Ведь в любви нет страха, и все что мы делаем по любви, в свободе — правильно.

Вопрос об имуществе в христианской истории периодически становился центральным если не для всех, то для многих христиан. Появлялись люди, утверждавшие, что христианин не только может, но и должен быть непременно нищим, нищим полностью и абсолютно, иначе о спасении и о Царстве ему придётся забыть.

Некоторые из рассказанных евангелистами историй действительно могут навести на такого рода мысли, особенно на первый взгляд. Между тем Сам Иисус не был совершенно нищим: в общине учеников, которую Он возглавлял, была общинная касса, о чём так или иначе упоминается во всех четырёх евангелиях. Кассой этой, правда, распоряжался Иуда Искариот, что, несомненно, во все времена служило дополнительным аргументом сторонникам полной и абсолютной нищеты. Между тем на слова Спасителя о трудности спасения для богатого отреагировали и сами апостолы, притом так, как будто все они были богачами. Если бы речь шла о материальном богатстве, о деньгах или вообще об имуществе, им не о чем было бы беспокоиться, но, как видно, ученики понимали, что Учитель имеет в виду нечто большее.

Впрочем, юноша, разговаривавший с Иисусом, был богат именно материально, но дело было не в материальном богатстве как таковом. Иисус просто отвечает на заданный вопрос: чего мне не хватает для Царства? Именно его задаёт Иисусу юноша, ожидая ответа наподобие того, какой нередко давали тогда учёные раввины и учителя Торы. Он думал, что, подобно им, Иисус предложит ему какое-нибудь особенное средство, молитву, например, или особое аскетическое упражнение, или какой-нибудь секрет, связанный с соблюдением норм и правил ритуальной чистоты — словом, что-то такое, что позволит ему войти в Царство. Он не ожидал простого ответа о заповедях — «всё это я соблюдаю с детства». Ничего особенного, так могло о себе сказать большинство правоверных евреев. Юноша же ищет чего-то именно особенного, он хочет получить ключ от Царства, его он ищет, обходя духовных учителей.

Иисус же может предложить ему лишь одно: полную бедность. Не нищету в буквальном смысле, а бедность как готовность отказаться от того, что считаешь своим. В Царстве ни у кого нет ничего своего. Каждый пользуется всем, что ему нужно, но не присваивает того, чем пользуется. Не прикипает к нему сердцем, которое остаётся свободным. Эта задача потруднее полного отказа от имущества, и ученики на сей раз прекрасно поняли своего Учителя. Такая бедность — дело не столько человеческое, сколько Божье, о чем и говорит им Иисус.

Некоторые нормы Торы и, в частности, Книги Второзакония могут показаться странными. Не жестокими, а именно странными, несуразными, бессмысленными. Какое, например, отношение имеет физическое увечье к возможности предстояния Богу? Это ведь вопрос духовный куда больше, чем физический. Конечно, левитский священник не мог быть физически абсолютно немощным — абсолютно немощный человек просто не смог бы совершить жертвоприношения, но ведь тут говорится не о таком случае, не о физической немощи. Можно, конечно, думать, что речь идёт не об обычном увечье, а о ритуальной кастрации, применявшейся в древности в некоторых языческих культах.

Возможно, однако, и иное: простое напоминание о том, что Богу всегда предлагается лучшее, а не худшее из того, что есть в распоряжении общины. Если Тора запрещает приносить в жертву искалеченных животных, почему искалеченный человек должен совершать жертвоприношение? Тут не идёт речь о пренебрежении, или об уничижении, или о том, что Богу не нужен калека. Тут вопрос в том, поручать ли священнодействие тому, кто не обладает полнотой собственного существования, собственной жизни, даже если речь идёт о полноте физической.

Вот эта полнота жизни, цельность её переживания и становится главным смыслом Торы, её соблюдения и следования ей. Тут и физическая гигиена, и гигиена духовно-нравственная. Странно видеть предписание о лопатке рядом с предписаниями о запрете ростовщичества или разврата — особенно если учесть, что и о ростовщичестве, и о разврате сказано уже немало. Здесь, однако, о них говорится как о чём-то обычном и повседневном, о том, что стало частью повседневной нечистоты.

Такие вещи обычно присутствуют в жизни человека и общества как нечто от неё неотделимое и потому обыденное, как своего рода «приемлемый грех». О таких грехах обычно говорят: плохо, конечно, но… кто же без греха? Это и есть отказ от покаяния, от противостояния греху, согласие на него и согласие с ним. Иногда такая жизнь во грехе кажется даже приемлемой, но священнописатель вполне однозначно и даже несколько натуралистично расставляет все точки над i: жить так — всё равно, что жить посреди собственных неубранных экскрементов. Со всеми вытекающими последствиями для духовного здоровья.

Пещера под гробницу — дело в Палестине довольно обычное во все времена. В мягком местном известняке нетрудно сделать и искусственную пещеру, если не найдётся природной. К тому же, «сыны хеттов» предлагают Аврааму пещеру бесплатно. Тут, конечно, перед нами помимо прочего традиционный восточный торг — «бесплатно отдаю» — «ничего, я заплачу» — «дорогой, возьми даром!» — «зачем же даром?» — «ну разве это деньги, что ты предлагаешь?» — «ну всё-таки возьми!» — «хорошо, беру, пещера твоя!». Такой торг для Востока — дело обычное, без него не заключается тут ни одна сделка.

Авраам Библии — человек своего века и своей страны. Хотя, не исключено, ему действительно предлагали пещеру под гробницу даром. Всё-таки Авраам уже пользовался у соседних племён некоторым авторитетом. Трудно сказать, о каких «хеттах» идёт тут речь. Возможно, это были действительно хетты, а возможно, и какие-то другие малоазийские племена арийского происхождения. За несколько столетий до появления в Палестине Авраама она была некоторое время частью Хеттской империи, и какие-то племена, её населявшие, могли здесь осесть, перейдя к полукочевому образу жизни, который тут вели все местные жители. Судя по рассказу о покупке Авраамом пещеры, они его глубоко уважали, хотя с другими племенами, особенно в Самарии, отношения у него были более напряжёнными.

И всё же даже при самых хороших отношениях принять такой подарок было бы опрометчиво. Подарки обязывали, а отношения могли впоследствии и измениться. Между тем, принять такой подарок означало связать себя обязательствами как минимум союзническими, если не прямо вассальными. При хороших отношениях об этом могли и не напоминать, а вот при плохих… Покупка была надёжнее: она предполагала полную независимость от продавца, какой в любом случае не могло быть в отношениях с дарителем. Авраам же пришёл, чтобы стать хозяином земли, а не подвластным на ней. Он не хочет начинать свою жизнь тут с потери независимости, пусть и вероятной. И он покупает гробницу для Сарры — закрепляясь на земле, обещанной ему его Богом.