Мысли вслух на16 Марта 2026

Мотивами наших поступков, даже самых масштабных, порой оказываются вещи второстепенные и малозначительные. Сиюминутные соображения искажают наше видение, и мы руководствуемся тем, чем руководствоваться никак не следовало бы. Именно об этом звучат сегодня слова Христа: «лучше тебе увечному войти в жизнь, чем с двумя руками идти в геенну, в огонь неугасимый». Речь идёт о том, что мы нарушаем заповеди ради достижения сиюминутных выгод и наслаждений. Господь же призывает нас видеть себя и всю нашу жизнь как целое.

В конце главы евангелист Марк приводит Его слова о соли, без которой, согласно Ветхому Завету, не может быть принесена никакая жертва. В ритуальном контексте соль выступает символом верности и веры, и упоминания о ней в Новом Завете применительно к ученикам дают основание полагать, что так использовал этот символ и Сам Господь. Следовательно, в качестве альтернативы мелким побуждениям, ведущим нас ко греху, Господь даёт нам именно веру и мир между нами.

Сегодня мы читаем два кратких пророчества — об Ассирии и о Филистимской земле, произнесённых пророком Исайей уже после падения Самарии. Эти пророчества разделяет между собой около четверти века, но оба они сходны по смыслу.

Для нас, живущих через 27 веков после обоих этих пророчеств, важнее всего, что они представляют собой древнюю, первоначальную форму апокалипсиса и говорят о смысле истории. Пророк прозревает грядущее и говорит о том, что, несмотря на все хитросплетения интересов и побуждений своих действующих лиц, история имеет смысл и цель. Несмотря на противление народов и царств, несмотря на временное торжество безбожных империй, Господь говорит о будущем: «...как Я помыслил, так и будет, как Я определил, так и состоится».

Это пророчество облечено в пугающую форму, но смысл его — великая радость и надежда. Это слова о том, что воля Божья, благая и совершенная, непременно восторжествует.

Некий важный человек — царедворец — приходит просить Иисуса об исцелении своего сына. Иисус отвечает словами, несущими, на первый взгляд, отрицательное отношение к происходящему; что-то похожее Он говорил и искушавшим Его фарисеям (см. Мк. 8:12). Но царедворцем движет забота о сыне, желание продолжения его жизни. Иисус же просто констатирует грустный факт: без чуда поверить сложно. А ведь Господь пришёл на землю, чтобы в Него уверовали.

Сердце Господа откликается на горе человека, теряющего сына, и Он исцеляет юношу. Не желая устраивать из исцеления громкое и шумное действо, Иисус отправляет царедворца домой лишь со словами о выздоровлении сына. А отцу оставляет поле для духовного роста — в вере. Царедворцу пришлось поверить словам Учителя и пойти домой, хоть и со страхом найти сына уже мёртвым.

Им был сделан и самый важный шаг на этом пути — он не «украл» у Господа это чудо. Ведь просто, наверное, было подумать, что юноше наконец-то полегчало. Как, впрочем, и подумали слуги, которые пошли сообщать об этом хозяину. Нам тоже иногда легче думать так.

Ни один замысел Божий не осуществлялся без непосредственного участия народа Божия. Но ни один Его замысел не осуществлялся также без того единственного, Им Самим избранного человека, на которого возлагалась, так сказать, персональная ответственность за осуществление плана Божия. И теперь таким человеком должен был стать Моисей (Исх 3:10).

И тут Моисею становится страшно. Он задаёт Богу вполне естественный в такой ситуации вопрос: «А кто я, собственно, такой, чтобы взять на себя это дело?» (Исх 3:11). И тут же получает совершенно недвусмысленный ответ: «Дело не в том, кто ты такой, это Я посылаю тебя, и потому, кем бы ты ни был, ты вернёшься в Египет и сделаешь всё, что Я поручаю тебе» (Исх 3:16–20).

Но человеку не просто принять такое поручение на таких условиях. И Моисей пытается отказаться от поручения.

Начинается с вполне естественного вопроса: а что, если мне не поверят (ст. 4)? Такое, наверное, действительно могло случиться, но эту проблему Бог разрешает без всяких затруднений (ст. 2–9). На первый взгляд, такого рода «чудеса» больше всего напоминают не то цирковые фокусы, не то магические приёмы; но уровень религиозного сознания подавляющего большинства соплеменников Моисея был в те времена таков, что никак иначе убедить их в реальности вмешательства Божия было невозможно.

Далее следуют утверждения о собственной «косноязычности», которая может помешать Моисею выполнить данное ему Богом поручение (ст. 10). Едва ли речь в данном случае шла о каком-то физическом дефекте. Скорее всего, Моисей хотел сказать, что он не умеет говорить так, как говорили пророки тех времён, которые, чувствуя близость высших сил, впадали в экстаз и произносили вдохновенные пророчества, нередко в поэтической форме. Моисей прекрасно знал, что он не пророк, ведь пророки были совсем другими. Но Бог говорит Моисею, что это Он даёт вдохновение и дар пророческого слова, а потому Моисею нечего смущаться (ст. 11–12).

И тогда Моисей просит уже прямо: пошли кого-нибудь другого (ст. 13). Тут-то и становится понятно: дело не в том, что Моисей боится, что ему не поверят, или сомневается в своём пророческом призвании. Он просто не решается положиться на одного лишь Бога, отбросив все человеческие условности и представления. И тогда он ощущает, что такое гнев Божий, а вместе с тем получает себе в помощь своего брата, о котором мы узнаём, что он был самым настоящим, «правильным» пророком (ст. 14).

И всё же, посылая Моисею в помощь Аарона, Бог не снимает ответственности с самого Моисея, оставляя ведущую роль за ним (ст. 15–16). Теперь Моисею уже нечего возразить Богу, и он отправляется исполнять данное ему поручение (ст. 18).

Рассказывая ученикам о Царстве, Иисус описывает его прежде всего как новую жизнь, открытую тем, кто её ищет. Но найти её можно лишь в случае абсолютной собственной открытости. Чтобы жить жизнью Царства, от собственной жизни надо отказаться. Не от жизненного пространства как такового, не от того потока жизни, который в Библии называется душой, а от того, чтобы присвоить это пространство и этот поток себе, рассматривать его как свою неотъемлемую собственность, принадлежащую тебе по праву.

В Царстве всё иначе. Там жизнь общая. Одна на всех. Она не в собственности, она в пользовании. И размеры этого использования не ограничены ничем, кроме духовного потенциала самого человека. Сколько жизни Царства он сможет вместить, столько её и получит. Но своей в том смысле, в каком мы привыкли употреблять это слово применительно к отношениям собственности в нашем мире, она ни для кого не становится.

Жизнь Царства твоя постольку, поскольку ты можешь этой жизнью жить. И поэтому Иисус советует отдаться потоку жизни Царства. Войти в неё, как в реку. И двигаться вместе с ней. Не пытаясь ничего, как принято говорить в наши дни, зафиксировать. Не пытаясь оценивать собственные состояния, достижения или провалы. Не цепляясь ни за что из того, что притягивает и держит человека в мире сем. И уж точно не пытаясь вместить жизнь Царства в религиозные рамки: ни на фарисейской, ни на саддукейской закваске новую жизнь не замесить. Не вмещается Царство ни в какие человеческие рамки — зато вмещается в человеческое сердце. Если, конечно, станет для человека главным сокровищем. Ведь где сокровище, там и сердце.

В отношениях человека с Богом есть своя логика, и если человек снова и снова отталкивает руку, протянутую ему Богом, это не может оставаться без последствий. На первый взгляд такая ситуация кажется не очень понятной: в конце концов, Бог ведь может просто оставить в покое того, кто не хочет иметь с Ним дела. Но как быть, если в силу сложившихся обстоятельств этот не желающий знать Бога человек оказался на таком месте, где от его решения зависит осуществление замысла Божия? Ведь промысел Божий реализуется в мире свободных людей, а в падшем мире человек, пользуясь своей свободой, далеко не всегда принимает во внимание планы Божии. И тогда Богу приходится действовать жёстко. Неуступчивость фараона, в известном смысле, вынуждает и Бога стать по отношению к нему неуступчивым. И тогда знаком станет уже не признание фараоном власти Божией, а осуществление Богом Своего плана вопреки воле фараона (ст. 1–2).

А сам фараон встретится лицом к лицу не с Божьей любовью, а с Божьей силой. И сила эта будет такой, что её очевидное превосходство будет ясно всем и каждому (ст. 7). С такой силой приходится считаться. Но считаться — не значит принять. Даже маг или материалист готов иногда признать, что в мире есть силы, превосходящие силы человеческие, будь то мощь науки или сила магии. Но даже если за этой силой такой материалист почувствует присутствие чьей-то воли, намного превосходящей человеческую, он вовсе не обязательно признает её высшей себя, ведь более сильный далеко не всегда имеет право на власть над более слабым. Конечно, природа не такова, по закону природы сильнейший имеет право властвовать над слабейшим, но человек редко принимает такое положение вещей как норму, даже если на словах он признает природу высшей и последней реальностью.

И тогда, столкнувшись с силой Божией и не находя за ней Бога, человек пытается договориться с ней или с тем, кто, как ему кажется, за ней стоит, как фараон пытается договориться с Моисеем (ст. 8–11, 24–27). Казалось бы, здесь-то и можно было бы попробовать установить с фараоном контакт и попробовать смягчить его сердце. Но на самом деле никакого полноценного общения и даже подлинной встречи с Богом такой торг не предполагает: ведь признания власти Божией он не допускает, наоборот, целью его является попытка откупиться и отделаться от Бога Моисея, сделать что-то, чтобы Он оставил наконец в покое и Египет, и самого фараона, и добиться этого как можно меньшими издержками. Потому-то и важны фараону гарантии возвращения тех, кого он отпускает на праздник. Но в отношениях с Богом торг неуместен.