Мысли вслух на28 Марта 2026

Тора предлагает нам несколько обоснований второй заповеди Декалога, запрещающей всякие священные изображения, не только языческие, но и яхвистские. И одно из них сводится к тому, что Бог никогда не открывался никому из Своего народа ни в каком конкретном образе, с которым Его можно было бы отождествить. На первый взгляд такое утверждение может показаться странным: ведь именно около Хореба, там, где Моисей впервые встретился с Богом, Он открылся ему в сияющем облаке, которое Моисей издали принял за огонь.

Но ведь этим сиянием Бог лишь обозначил место Своего присутствия, а к Его сущности оно не имеет никакого отношения. Тайна внутренней, как мы бы сказали, личной жизни Бога в любом случае остаётся для нас тайной. Открыта она лишь Спасителю; но нам надо, подобно Ему, вместить в себя всю полноту Божию, чтобы понять это, а такое вмещение, само собой разумеется, для нас невозможно. Потому-то и присутствует в Торе запрет не только на языческие, но и на яхвистские священные изображения. Всякое священное изображение в древности претендовало как раз именно на то, чтобы раскрыть поклоняющемуся суть того божества, которому он поклоняется, с тем, чтобы поклоняющийся смог к этой сути приобщиться. А в случае с Яхве такое было невозможно: Его суть оставалась от человека скрытой по определению, здесь проявляло себя то, что богословы называют трансцендентностью Бога.

Казалось бы, представление о сути Бога могли бы дать богоявления. Так и было в случае языческих богов и культов, но не в случае Бога Израиля: ведь тут богоявление не предполагало полного преодоления той пропасти, которая отделяет Бога от человека. А преодоление частичное делало возможным богообщение, но не познание сущности. Потому-то отождествить богоявление с Богом в данном случае было бы аналогично уподоблению человека, с которым разговариваешь по телефону, телефонной трубке, из которой доносится его голос.

Ситуация изменилась кардинально лишь с приходом в мир Христа, Который принёс с Собой Царство. Конечно, и там, в Царстве, различие между Богом и человеком не исчезает, но там, по крайней мере, исчезает полностью разделяющая их пропасть. Исчезает, конечно же, не потому, что человек становится равен Богу, а потому, что Царство всё пронизано дыханием Божиим и Его любовью. Но образа нет и здесь. Зато здесь появляется отношение, этот образ заменяющее. Отношение, гарантом которого становится Тот, Кто принёс Царство в мир.

Исповедание Петра. Что значит оно для нас сейчас, когда мы стоим у Креста и ещё так далеко до Пасхи? До Пасхи далеко, а Крест — он всегда перед глазами, и как нам необходимо в этот момент услышать: «Ты – Христос». Потому что мы устали, потому что мы слабые, потому что сейчас пост кажется нам бесконечно длинным, а обещанная радость такой незаслуженной. Но это исповедание Петра, которое столь щедро даруется нам сегодня, оно и подкрепляет, и утверждает — и, будучи сказанным в такое сложное время, заставляет вспомнить о другом исповедании. Об исповедании Марии.

Как трудно было Марии прожить Благую весть, как тяжело ей было бремя этой нести, и она пошла к Елизавете. Не для того, чтобы разделить это бремя с ней. Нет, ибо это было только её бремя. Она совершила этот путь потому, что ей просто очень надо было увидеть близкого человека. Чтобы просто кто-то родной побыл рядом. И вот нам даруется это ещё одно исповедание веры. «И сказала Мария: величит душа Моя Господа» (Лк 1:46). Пост перешёл за середину – самое трудное время, мы уже успели устать, а до Пасхи ещё так далеко, — и вот, нам даруется два чудесных исповедания веры в Иисуса. «Дево Безневестная и Мати Всечистая, приемши от Архангела благовещение, со тщанием востекла еси в Горняя, и целовавши сродницу Твою, всечестную Елисавет, Материю Господа от сия наречена была еси, и возвеличила возвеличившаго Тя Господа: Благословенна Ты в женах, и благословен Плод чрева Твоего» (тропарь в день похвалы Пресвятой Богородицы, т.е. на сегодня). Давайте и мы возвеличивать Господа, и, хотя Пасха ещё далеко, она придёт — каждый будет возвеличен.

При чтении Евангелия становится совершенно очевидно, что Синагога и храмовая верхушка относились к Иисусу совершенно по-разному. Для представителей фарисейского братства (а оно и было в те времена ядром Синагоги) Иисус был, с одной стороны, Учителем, Пророком, а может быть, и Мессией, с другой же (в зависимости от данной Его деятельности представителями тех или иных фарисейских кругов оценки) — обманщиком, самозванцем и лжепророком. Но, так или иначе, речь шла об оценке Его и Его деятельности по существу, в контексте духовном и религиозном. Такая оценка могла вызвать к Нему почтительное уважение или ненависть, но равнодушным Его слова и дела не оставляли в Синагоге никого.

Реакция Храма была иной. Чудо здесь рассматривали не с точки зрения его подлинности или мнимости, а с точки зрения уместности или неуместности, целесообразности или нецелесообразности, причём и уместность, и целесообразность рассматривались исключительно в политическом аспекте. Фарисеи говорили: Он совершает чудеса, объяснить которые можно лишь тем, что Он от Бога, но Он не соответствует нашим критериям человека Божия. Как нам объяснить это? Первосвященник ставит вопрос иначе: Он творит чудеса, которые неуместны потому, что это может привести к восстанию, бунту, следствием которого станет карательная экспедиция римлян, которая положит конец самому существованию Иерусалима и Храма.

Фарисеи реагируют на ситуацию, как люди последовательно и до конца религиозные, они спрашивают себя: как нам относиться к Нему и к тому, что Он делает? Прав ли Он, или нет? Реакция же первосвященника, несмотря на возложенные на него религиозные обязанности, — это реакция светского политика, который спрашивает себя и других: полезно ли нам то, что Он делает? Не опасен ли нам этот Человек? А если опасен, как Его остановить? В одном случае перед нами вопрос о смысле происходящего, пусть и с не всегда адекватными ответами. Во втором — чисто прагматический подход к делу.

Наверное, поэтому среди фарисеев у Иисуса всё же нашлись сторонники и последователи, а вот среди представителей храмовой верхушки — нет. Ведь вопрос о смысле, даже когда на него отвечают неправильно, всегда открывает для задающего его духовную перспективу, хотя, конечно, это ещё не гарантирует, что спрашивающий сумеет сделать правильный духовный выбор. Прагматизм же не открывает никаких перспектив, кроме тех, которые не выходят за рамки непреображённого мира. К духовной жизни эти перспективы отношения не имеют. Никакого.

Сегодняшнее чтение состоит из двух частей, на первый взгляд прямо не связанных между собой. Первая упоминает инцидент в пустыне, связанный с возмущением народа, требующего воды и укоряющего Моисея в том, в чём он, разумеется, никоим образом не был виноват (ст. 1-7). Надо отметить, что это уже не первый подобный случай: нечто похожее произошло очень скоро после выхода народа из Египта в пустыню, так что прецедент благополучного разрешения такого рода ситуаций уже был (Исх 15:22–25). Вторая же часть посвящена описанию стычки, случившейся у евреев по дороге к Синаю с племенем амаликитян (ст. 8-13).

Здесь перед нами описание того, как Бог продолжает духовно воспитывать Свой народ, готовя его к принятию заповедей и вхождению в Завет. Разумеется, те ситуации с водой (вернее, с её отсутствием), через которые пришлось пройти народу, были своего рода уроками на доверие к Богу. И приходится с сожалением признать, что уроки эти усваивались плохо. В таких случаях возможны два варианта развития событий. В одном случае, если времени достаточно, одни и те же уроки повторяются снова и снова, пока ученики не усвоят всё как следует. Если же времени мало, приходится, так сказать, сокращать программу и устраивать выпускной экзамен, рискуя тем, что нерадивые или непонятливые ученики его провалят.

И если ситуации с водой были уроками, то встреча в пустыне с амаликитянами стала экзаменом. Впрочем, такой жизненный экзамен нередко сам становится уроком, причём нередко уроком предельно жёстким. Так случилось и при встрече с амаликитянами. Здесь уже нечего было ожидать, приходилось действовать, и действовать, полностью положившись на Бога и надеясь на чудо. Прежде можно было возмущаться и требовать чего-то от Моисея и от Бога; теперь возмущаться не приходилось, надо было собрать волю в кулак и идти в бой.

Был ли народ готов к такому повороту событий? Судя по описанной в этом же отрывке истории в Рефидиме, едва ли. Но готовиться дольше времени не оставалось: впереди был Синай, где всю полноту ответственности за отношения с Богом предстояло взять на себя уже не одному Моисею, но каждому из народа. Критическая ситуация, пережитая каждым в момент встречи лицом к лицу с врагом, заставила каждого пережить и ответственность: ведь в бою оказывается, что кроме Бога и противника, с которым стоишь лицом к лицу, в мире нет больше ничего и никого. А такой опыт готовит к вхождению в Завет лучше любого другого урока.

Часто люди не могут понять призыва Христа уподобляться младенцам, стараться быть как дети, «ибо таковых есть Царствие Божие», как говорит нам сегодняшнее чтение. «Что это значит? — спрашивают они. — Ведь дети не только не обладают должной мерой разума, но и не знают жертвенной любви, их любовь эгоистична; только взрослея — да и то не все — люди овладевают этим сложнейшим искусством любить, не получая ничего взамен».

Как это часто бывает, в этом нашем непонимании приходит нам на помощь апостол Павел. Из его посланий вовсе не следует, что надо слепо стараться уподобиться младенцам. Напротив, где-то он говорит о нашем младенчестве отрицательно: «Когда я был младенцем, то по-младенчески говорил, по-младенчески мыслил, по-младенчески рассуждал; а как стал мужем, то оставил младенческое» (1 Кор 13:11) или, например, 1 Кор 3:1, Еф 4:14, Евр 5:13. И поначалу кажется, что это противоречит призыву Христа.

Но разгадку даёт другой текст апостола: «братия! не будьте дети умом: на злое будьте младенцы, а по уму будьте совершеннолетни» (1 Кор 14:20). Вот, оказывается, о чём говорит Христос: о том, чтобы зло мы воспринимали как младенцы — так же безоружно, так же не имея с ним ничего общего. «Он ещё неиспорченный человек», — говорят в подобных случаях. Вот к такому неиспорченному восприятию мира и призывает нас Господь.

Знаменитые Десять заповедей, которые стали символом и основой иудейской и христианской этики, на самом деле служат вступлением к большому своду законов и жизненных правил. Большую их часть составляют законы общественного, родового и семейного права, регулирующие отношения между людьми на всех уровнях. Это вполне естественно называть библейской этикой, ведь на этих правилах должно быть основано поведение члена Божьего народа.

Но что необычно и нехарактерно для других народов и культур — это то, что «человеческая этика» здесь переплетается с этикой по отношению к Богу. Это не ритуальные указания, не возвышенные слова о Боге, а именно указания о том, как относиться к Богу. Он — первый субъект и объект этой этики.

Поэтому сначала посмотри на верность Бога, затем сам будь верен Богу, а затем примени эту верность, например, к родителям и к жене. Сначала вспомни, как Бог избавил твой народ из рабства, а затем сам не создавай этого рабства и угнетения — не убивай, не кради, не претендуй на чужое. Религия становится здесь не просто «идеологической основой» этики, а её ключом, источником, образцом.