Мысли вслух на 2 Тим 4:6-22

В завершение второго послания Тимофею Павел пишет своему ученику, что конец его земного пути близок (ст. 6–8). При этом апостол говорит о себе, что он «уже возлит», имея в виду те возлияния, которые совершались во время жертвоприношения (ст. 6; в Синодальном переводе «я уже становлюсь жертвою»). Для адекватного понимания сказанного Павлом важно помнить, что, согласно Торе, жертвоприношение должно было сопровождаться возлиянием, жертвенное мясо, лежащее на алтаре, поливали или обрызгивали вином и маслом, иначе оно считалось непригодным для жертвоприношения ( 15:1-12). Возлияние не было основным компонентом жертвоприношения, им оставалось мясо, а точнее, жертвенная кровь, которой и кропили присутствующих, тем самым их освящая. Но жертвенная трапеза, во время которой (если только речь не шла о всесожжении) участвующие в жертвоприношении ели освящённое мясо, без вина и масла была бы невозможна, во многом обессмысливая жертвоприношение, существеннейшей частью которого была как раз именно жертвенная трапеза. И Павел сравнивает свою жизнь и своё служение с таким возлиянием, а свою смерть свидетеля — с моментом жертвоприношения, когда возлияние это только и может сыграть предназначенную ему Богом роль, став элементом жертвоприношения, которое освящает народ Божий, а через него — весь мир.

Такое сравнение, конечно же, не случайно: апостол прекрасно понимает, что всё его служение и весь земной путь могут получить смысл лишь в той полноте Царства, которая откроется ему в момент полного преображения его человеческой природы, вместе с тем через него открываясь Церкви и миру. Как жертвоприношение было действием богочеловеческим, кульминацией которого и становилась встреча между Богом и участвующими в нём людьми, этих людей освящавшая, так и встреча свидетеля лицо к лицу с Тем, о Ком он свидетельствовал всю жизнь, становится моментом его окончательного освящения и полного преображения. Конечно, сам Павел, его жизнь и служение оказываются лишь частью того грандиозного процесса, который связан с раскрытием Царства в мире, и притом частью не самой главной: в центре тут, как нетрудно догадаться, стоит Сам Спаситель. Но теперь часть эта окончательно соединяется с целым, становясь его неотъемлемым элементом и сохраняя притом всю свою неповторимость. А история Царства делает ещё один шаг на пути к той полноте, которая включит в себя преображённый дыханием Божиим мир.

Будучи в заключении и подводя итоги своего служения и своего земного пути, Павел говорит о себе, что он «хорошо провёл свой бой» («добрым подвигом подвизался»), «завершил забег» («течение совершил») и сохранил при этом веру — очевидно, не просто как некую систему взглядов, но как, прежде всего, верность Христу и доверие к Нему. И теперь Спаситель, по слову апостола, приготовил ему венец праведности («правды»).

Венец, который, по собственному свидетельству Павла, превращает его жизнь в жертвенное возлияние («жертву»). Тут апостол явно вспоминает слова Самого Спасителя о жизни, которую в переводе нередко называют «душой», и которую человек может или отдать Христу ради благовестия, тем её сохранив, или оставить себе и тогда в конце концов её потерять.

Действительно, душа в библейском смысле — не структура и вообще не какое-то статичное образование, она — процесс, поток, напоминающий реку, текущую сквозь человека, в которой вместе с тем неким таинственным образом пребывает сам человек, его духовное «я», его сердце, как называет это «я» Библия. И в Царство можно войти, лишь предоставив направлять поток собственной жизни Тому, Кто принёс Царство в мир. С жизнью придётся расстаться, она перестанет нам принадлежать ещё до того, как умрёт наше физическое тело.

Ещё при живом теле она станет принадлежать Христу, а мы будем существовать в ней так, как Он нам велит. Поток нашей жизни станет тогда действительно чем-то похожим на жертвенное возлияние: вино или масло сами по себе жертвоприношением не являются, они — лишь прибавление к главному, но они становятся частью того духовно-природного процесса, каким было всякое настоящее яхвистское жертвоприношение.

И теперь происходит нечто подобное — в границах одной человеческой жизни и в масштабах всего тела Христова одновременно. Так обретает христианин венец праведности: через такую отдачу себя во власть Христа он получает полноту жизни Царства, в которой сохраняется и его собственная жизнь. Царство ведь во многом похоже на океан, но в одном отношении оно всё же от него отличается: струя каждой жизни, которую принимает Царство, не исчезает в нём бесследно, как исчезает струя речной воды при впадении реки в океан.

Полнота Царства включает в себя полноту жизни каждого его жителя. А значит, и полноту его праведности тоже: ведь неправедной жизни в Царстве быть не может. Конечно, есть и альтернатива: свою жизнь можно оставить себе. Но тогда после смерти тела она уйдёт, как вода в песок. Выбор прост: пролить свою жизнь зря или отдать её Царю, который сумеет сохранить её в Своём Царстве. Апостол, как видно, свой выбор сделал, и он о нём не жалеет.

Каждый упоминаемый в Библии человек становится для нас примером в чем-то особом и очень личном. Лука же, много написавший, но малоупоминаемый в тексте Писания, часто теряется на фоне тех, кого он так ярко и живо описал. Каждый раз пытаясь разглядеть его черты, услышать его голос, лучше всего вспоминать слова апостола Павла из сегодняшнего чтения: «Один Лука со мной». Здесь Лука тот, кто остается рядом, когда закончился праздник, когда дни идут один за другим, заполненные тяжелой и неблагодарной работой. Он запомнит и сохранит главное, он верен и терпелив. И еще он никогда отступится от Того, в Кого он верит, а это, согласитесь, очень важно на трудной дороге.

Для Павла очевидно, что всё происходящее с ним – не просто так. И Господь спасает его не просто чтобы сделать приятное Своему апостолу – ведь для Павла смерть была бы не несчастьем, а приобретением, как пишет он в другом послании (Флп. 1:21). Сам Павел в своём спасении ищет в первую очередь ответа на вопрос: «Зачем? Если Господь пожелал сохранить мне жизнь в безнадёжной ситуации – то для чего?» И находит ответ: чтобы утвердить Благую Весть, чтобы все неверующие узнали о Христе.

«…А теперь готовится мне венец правды, который даст мне Господь, праведный Судия, в день оный; и не только мне, но и всем, возлюбившим явление Его…» Это ощущение, что тебя (не сегодня, так завтра) ожидает венец, ведомо всякому настоящему христианину. Видимо, без него и христианство наше неподлинно. Но вот что такое «венец правды» или «венец праведности», как переводит епископ Кассиан, и всякое ли наше страдание является этим венцом? В таких переводах нам кажется, что этот венец — это что-то, что уготовано только святым. Само слово «венец» звучит возвышенно, а прибавление к нему предиката правды или праведности вовсе поднимает это сочетание на недоступную простым смертным высоту. А как тогда понять слова апостола Павла о том, что венец уготован «всем»?

Обратимся к греческому тексту. Там стоит выражение «дикайосинос стефанос». Среди его значений действительно есть праведность, правильность, истинность, верность закону, заслуженность и достойность, но, кроме того, присутствуют и несколько иные смыслы (согласно Древнегреческо-русскому словарю Дворецкого). Давайте посмотрим на них: во-первых, «ровный, точный»; во-вторых, «подходящий»; в-третьих, «имеющий право»; и, наконец, просто «обязанный». Конечно, апостол едва ли хотел одновременно вложить в текст все эти смыслы. Но, поскольку мы не знаем его намерений в точности, выбирая исключительно возвышенный стиль, мы рискуем исказить мысль. Поэтому присмотреться к иным, хотя и близким смыслам, будет не грех.

На самом деле каждое из четырёх приведённых здесь значений нам близко. «Ровный, точный» — ведь каждый знает, что Бог даёт нам венец ровно по силам. Владыка Антоний Сурожский замечает, что есть некая грань в достижении такой духовной зоркости, чтобы увидеть свою душу в истинном свете, увидеть и замереть от ужаса увиденного, пошатнуться, чтобы упасть, — и всё-таки устоять. Это состояние знакомо всякому, кто хоть раз честно исповедовался. «Подходящий»: а разве тот венец, который даёт Бог, — это не тот единственный, подходящий только мне? Как только мы хватаемся не за своё, не предназначенное нам Богом или просто не благословлённое Им служение, мы терпим позорную неудачу, вовлекая в неё и других людей. Мы «имеем право» на свой венец, ибо получили это право вместе с верой. И, наконец, мы просто «обязаны» его взять: ведь мы не святые и не мученики, мы просто делаем то, что должны.