Мысли вслух на Ис 25:6-10; Флп 4:12-14; Флп 4:19-20; Мф 22:1-14

Описывая мессианскую эпоху, пророк особо упоминает полную и окончательную победу над смертью. Библия вообще много говорит о победе над смертью и о всеобщем воскресении в конце времён. Что же до посмертия, то об этом в библейских книгах почти не упоминается. О бессмертии души и о загробном воздаянии в Библии, в отличие от египетских или греческих текстов, не сказано ничего. Оно и не удивительно: ведь бессмертная душа, существующая отдельно от тела, — ещё не жизнь во всей её полноте.

Жизнью во всей полноте может быть лишь жизнь всего человека, души и тела вместе, а не порознь. Но дело не только в этом. Дело ещё и в том, каким Библия видит человека. Мы, люди нового времени, смотрим на человека скорее глазами греческого философа, чем глазами авторов библейских книг. Человек для нас — вечная и неизменная душа, соединённая с временным и непрочным телом. А вот в Библии душа отнюдь не неизменна.

Душа в библейских книгах вообще не структура, а процесс, это поток человеческой жизни во всех её проявлениях, от высших духовных устремлений до простой физиологии, такой, как дыхание и кровообращение. И в этот природный по существу поток входит то «дыхание жизни», которое Бог «вдувает» человеку «в ноздри» (или, как предали это авторы Синодального перевода, «в лицо») при сотворении.

Вот в точке этого пресечении двух потоков — Божьего «дыхания жизни» и природной экзистенции, как назвал бы библейскую «душу» современный философ — и рождается человеческая личность. Полнота жизни человека определяется интенсивностью этого природного процесса. А интенсивность процесса зависит от того, чем определяется его качество: природой или Божьим «дыханием жизни». И тут возможны варианты: от полноты жизни в Царстве до её минимума в шеоле, в мире теней, в котором о жизни можно говорить лишь весьма условно.

Смерть в Библии — не исчезновение человека, не уход его в небытие, а истощание в нём жизни до того минимума, который превращает умершего в пустую оболочку, в лишённую жизни тень. Противоположностью же смерти является не просто жизнь, а жизнь в полноте, в той её полноте, которая возможна только в Царстве. В Царстве, где смерти ни в каком её виде места нет и быть не может. Поэтому приход Мессии и наступление мессианского Царства и полагает конец смерти: до тех пор, пока она не исчезла окончательно, жизнь ещё не победила. А значит, и Царство во всей его полноте тоже ещё не настало.

Как мало похоже то, о чем пишет Исаия, на то, что происходит у Матфея... Насколько исцеление больных и умножение хлебов в пустыне не соответствует видению пророка. Какой стих ни возьми, все не так! И в то же время то, что происходит в пустыне, когда слепые прозревают, прокаженные очищаются, когда Спаситель насыщает всех страждущих, это и есть свершение пророчеств в жизни. Когда слова с большим трудом пытаются выразить невыразимое, человек пытается как-то уложить их в себе. Потом, ему уже трудно признать, что они воплощаются в жизнь не так, как представлялось. Но это не мешает Богу исполнять свои обещания и оттирать слезы со всех лиц.

И вновь при встрече с пророчеством Исаии мы задаем себе вопрос: о каком дне говорит пророк? «Тот день», «день Господа» — это ожидаемое народом Божиим вмешательство Самого Бога, совершающего победу над всеми врагами Израиля? С одной стороны — да, но с другой стороны, пророки все время подчеркивают иной мотив — избавление, спасение. И это не просто спасение из рук врагов, но что-то гораздо большее. Вот и здесь стихом ранее (Ис. 25:8) говорится о победе над смертью, об утешении от всех скорбей. А наш девятый стих утверждает не «вмешательство» Бога, а Его пришествие, причем видимое, такое, что на Него можно указать: «Вот Он, Бог наш!» — приносящее спасение тем, кто уповал на Него.

Значит, наступление этого дня связано с нашим упованием, с тем, во что мы верим. Для соплеменников Исаии это пророчество исполнилось, когда Бог освободил Израиль из вавилонского плена, и тогда они возвеселились. Для нас, верующих в Иисуса Христа и Его победу над смертью, радость о спасении пришла в мир 2000 лет назад. Для тех, кто не знает Бога, но жаждет исправления, преображения этого мира, этот день еще впереди — во Втором пришествии Господа.

Да или нет? Исполнится или нет слово, возвещенное Исаией почти 27 веков назад? Можно сказать, это ключевой вопрос, определяющий наше отношение к жизни. Жить можно только опираясь на это пророчество, только надеясь на то, что оно истинно. В противном случае все теряет смысл, и жизнь становится страшной и нелепой. Ведь страдание захлестывает мир, как потоп, и от него не видно избавления. Все наши радости и высокие устремления, все наши добрые дела, как и все наши грехи, злоба и алчность — суета и погоня за ветром, потому что смерть поджидает каждого. Но когда Бог говорит через пророка эти слова — все меняется. Всевластие смерти не окончательно, она будет побеждена, и все страдание людей найдет утешение — значит, имеет смысл жить.

На протяжении истории Бог дает множество подтверждений Своей верности, для того, чтобы мы смогли доверять именно этому обетованию. В жизни каждого отдельного человека, который ищет Бога, накапливается опыт, свидетельствующий о том, что Бог верен — именно для того, чтобы ты смог доверять. Для нашего отношения к себе, к жизни и к миру это основа, которую психология называет «базисным доверием». Без него ни один человек не может вырасти интеллектуально и эмоционально здоровым.

И все же пророк призывает нас к подвигу доверия. Поверить его словам так же трудно, как Петру было трудно поверить Господу Иисусу, выйти из лодки и пойти по воде. Ведь окончательное удостоверение в истинности слов пророка мы сможем получить только тогда, когда его слово исполнится. Но насколько же труднее не поверить этим словам! Все наше существо противится той жуткой бессмыслице, в которую превращает нашу жизнь недоверие. Где-то в непостижимой глубине человеческой природы заложено таинственное знание того, что это пророчество истинно. И потому надежда так животворна для нас.

«Тот день»... Для пророка Исаии этот день в будущем. Где он для нас? В прошлом, когда Сын Божий принял смерть на кресте ради нашего спасения? Или в будущем, когда Он придет в силе и славе и совершит окончательную победу над злом? А что, если этот день — сегодня, и в этот день нам предстоит такая встреча, когда мы скажем: «Вот Он, Бог наш!»? Хотим ли мы этой встречи? Есть ли в нас то упование, без которого встреча невозможна? Готовы ли мы принять ту радость, которую несет с собой эта встреча?

Отличительной особенностью праведника во все времена считалось если не полное равнодушие, то, по крайней мере, сдержанно-спокойное отношение к тем жизненным обстоятельствам, в которых он оказался. И дело тут не в аскетическом безразличии ко всему происходящему вокруг, а в той системе жизненных ценностей и приоритетов, которая присуща каждому, идущему путём праведности. Можно было бы сказать, что у того, кто встал на этот путь, просто не остаётся времени на сетования по поводу жизненных трудностей, равно, как и на проявления бурной радости по поводу их отсутствия. Но дело не только в этом: путь праведности предполагает понимание человеком того простого факта, что вопрос о добре и зле, равно, как и вопрос выбора между ними (ключевой вопрос на пути праведности) никак не связан с вопросом о жизненных трудностях или об их отсутствии. Ни бедность, ни богатство сами по себе не оправдывают ни одного греха. Когда же дело касается духовного пути христианина, всё это оказывается верным в ещё большей мере. В самом деле, путь праведника в дохристианские времена означал выбор законов Царства при том, что Царство ещё не вошло в наш мир и в нашу жизнь. После прихода Христа каждому христианину открывается возможность к этому Царству приобщиться, попробовать, что такое та жизнь, о которой праведники прежних эпох могли лишь догадываться. На фоне этой новой жизни трудности жизни прежней, жизни нашего, ещё не преображённого, мира не могут не отойти на второй план, если только жизнь Царства действительно стала для нас реальностью, если мы христиане на деле, а не только в нашем собственном воображении. И Павел, для которого Царство и его жизнь стало безусловной реальностью, свидетельствует о собственном равнодушии к жизненным трудностям и внешним условиям, как о чём-то само собой разумеющемся. Так, как только и может смотреть христианин на всё, никак не влияющее на его жизнь в Царстве.

Возможно, кому-то захочется сказать в адрес апостола Павла: «Тоже мне проблема! Жить в изобилии — да чему тут учиться!» Но не так-то всё просто. Апостол Павел хорошо знает, о чём говорит. Изобилие может быть опасно для нас — как изобилие материальное, так и духовное. И то, и другое создаёт опасность подмены. Мы чувствуем себя комфортно — и перестаём вспоминать о Боге. А зачем, если всё и так хорошо? Мы теряем благодарность... мы теряем отношения с Ним. Потому что, если у меня всё в порядке и без Него... то я и оказываюсь — без Него, отдельно. А вот научиться принмать Его дары, быть благодарным и не забывать о Нём — не так-то просто.

Рассказывая о себе, Павел говорит, что внешние обстоятельства жизни ему безразличны: он научился одинаково хорошо себя чувствовать, живя как в бедности, так и посреди изобилия. Такое утверждение может показаться странным на фоне представления о богатстве, которое, по словам Спасителя, мешает войти в Царство, так, что богачу это если и возможно, то, во всяком случае, очень непросто.

Между тем ничего странного в словах апостола о себе и о своём отношении к богатству нет. Он всего лишь понимает бедность как состояние больше духовное, чем материальное. Богатство и социальный статус ему не особо важны, богатство для него скорее связано с привычкой полагаться на него, а значит, и на самого себя, вместо Бога. В этом же смысле упование на богатство мало отличается от упования на бедность. Если из слов Спасителя о богачах сделать вывод, что всякому бедняку спасение гарантировано лишь потому, что он беден, легко впасть в противоположную крайность, в которую иногда впадали некоторые христианские группы и сообщества.

В сущности ведь нет никакой разницы, полагаться ли, когда дело касается спасения, на богатство или на бедность: в обоих случаях человек полагается не на Христа и даже не на себя, а на то, что он имеет или чего не имеет. Рассчитывать на то, что бедность сама по себе может быть спасительной, так же нелепо, как и рассчитывать на то, что само по себе спасительным может быть богатство. Спасает лишь Бог через Иисуса Христа, и спасительными могут быть только отношения с Богом и со Христом. Вот примат этих отношений в жизни и стал целью Павла — так же, как в нормальном случае он становится целью всякого христианина.

Всё же остальное, включая материальное положение и социальный статус, — лишь внешние условия выстраивания таких отношений. Разумеется, для жизни человеку необходим некий материальный минимум, но тут работает евангельский принцип: ищите Царства, а «это всё» (по контексту под «этим всем» надо понимать «то, чего ищут язычники», то, что нужно для жизни в материальном отношении) приложится, притом сообразно тому, чего и сколько требуется человеку на данный момент. Именно так Павел и жил: он шёл своим духовным путём за Христом, принимая то, что ему «прилагалось» — и он об этом не пожалел, советуя такой путь и другим.

О чём молится апостол Павел? Об исполнении ли всех желаний филиппийцев, которым он пишет? Нет, сформулировано как-то иначе. Он говорит: «Бог мой да восполнит всякую нужду вашу». Что значит восполнит нужду?

Для начала — это не значит исполнения желаний. Речь идёт о потребностях. Так что — удовлетворит все потребности? Даст всё, что нужно? Не совсем так. Скорее, речь идёт о том, что Он даёт нечто более важное, чем просто «потребности». В какой-то мере Он восполняет благодатью недостаток необходимого — скажем, даёт силы пережить сложную ситуацию, но не устраняет сложностей.

Перед верующим человеком обычно стоит тяжёлый и важный вопрос: почему одни люди, подобно ему самому, видят смысл своей жизни в вере и в Боге, уже сейчас пытаясь жить в Его Царстве, а другие равнодушно отворачиваются, находя себе иные смыслы и ценности? Этот вопрос стоял и перед евангелистом, жившим в поворотное время, когда многие из его народа открыли для себя Христа, а многие предпочли не заметить Его. Ответ для себя он нашёл в словах Иисуса, обращённых к иерусалимским старейшинам незадолго до Его казни.

«Много званых, но мало избранных» — доступ в Царство открыт всем желающим, независимо от их языка, национальности, культуры, рода деятельности; но туда попадают те, кто действительно этого хочет, для кого эта реальность важнее, чем самые важные вещи — работа, торговля или семья, — и кто готов ответить на приглашение Царя. И наоборот — каждый, кому всё это не нужно, не важно, имеет право и свободу отказаться, даже получив персональное приглашение. Это совсем не похоже ни на принудительное «всеобщее счастье», ни на закрытый клуб «для своих». Позваны все — и «избранным» станет каждый желающий.

Перед нами два возможных варианта реакции приглашённых. С теми, кто подверг насилию слуг, разносивших приглашения, вроде бы всё ясно: они сами, притом непотребным образом, отвергли возможность пребывания на пиру. Но, если вдуматься, те мирные люди, которые поставили на передний план свои очередные дела, такие важные и неотложные, также оскорбили пригласившего. Пусть они не стали избивать посланных к ним, почему и не были подвергнуты одинаково жестокому наказанию с убийцами, но эти люди тоже не могут быть допущены туда, куда не пошли вовремя. Вышло так, что, выбрав свои дела, они сами приравняли себя к врагам устроителя пира.

Вместо них приглашены совсем другие гости, по всем признакам, совершенно случайные. Совершенно непонятно, рассуждая привычно, зачем хозяину понадобилось приглашать именно их. Но вдумаемся: так ли случайно их появление на пиру? Все они, попавшие туда, очень разные. Однако даже на их пёстром фоне хозяину сразу же бросился в глаза человек, одетый неподобающим образом. Если так, то это значит, что остальные приглашённые, вроде бы собранные случайно, смогли надеть праздничный наряд своевременно. И значит, они оказались готовы отозваться на зов пригласившего.

Никто не заставляет нас в обязательном порядке бросать привычные занятия. Но если они окажутся для нас важнее того, что нам предлагает Господь, мы рискуем лишиться Его сокровища — да и делам своим не поможем.

Перед нами два возможных варианта реакции приглашённых. С теми, кто подверг насилию слуг, разносивших приглашения, вроде бы всё ясно: они сами, притом непотребным образом, отвергли возможность пребывания на пиру. Но, если вдуматься, те мирные люди, которые поставили на передний план свои очередные дела, такие важные и неотложные, также оскорбили пригласившего. Пусть они не стали избивать посланных к ним, отчего и не были подвергнуты одинаково жестокому наказанию с убийцами, но эти люди также не могут быть допущены туда, куда не пошли вовремя. Вышло так, что, выбрав свои дела, они сами приравняли себя к врагам устроителя пира.

Вместо них приглашены совсем другие гости, по всем признакам совершенно случайные. Совершенно непонятно, с точки зрения привычной логики, зачем хозяину понадобилось приглашать именно их. Но вдумаемся: так ли случайно их появление на пиру?

Все они, попавшие на пир, очень разные. Однако даже на их пёстром фоне хозяину сразу же бросился в глаза человек, одетый неподобающим образом. Если так, то это значит, что остальные приглашённые, вроде бы собранные случайно, смогли надеть праздничный наряд своевременно. И значит, они оказались готовы отозваться на зов господина.

Никто не заставляет нас в обязательном порядке бросать привычные занятия. Но если они окажутся для нас важнее того, что нам предлагает Господь, мы рискуем лишиться этого сокровища. Да и делам своим не поможем.

Смысл притчи о брачном пире, в общем и целом, вполне прозрачен: такой пир уже в дохристианский период был символом мессианского Царства, причём под Царём подразумевался Сам Бог, а под сыном — обещанный Богом Мессия. Брак же был браком между Мессией и народом Божиим, который обозначал собой момент полного и окончательного торжества Царства над всеми, кто противостоит Богу и посланному Им Мессии. Но в устах Иисуса традиционный сюжет приобретает новые смысловые коннотации.

Перед нами антитеза: с одной стороны, те, кого звали и кого ждали, оказались не готовы прийти, так, что Царю пришлось набирать народ с улиц, собирая нищих и бедняков, которые готовы прийти в любой дом, куда их позовут и где примут; с другой, для человека, отказавшегося от брачной одежды, вход на пир оказывается закрыт, несмотря на то, что он охотно откликается на приглашение.

Строгие требования к одежде могли бы показаться неуместными, когда дело касается нищих, если бы не одна историческая деталь: одежду для пира обычно высылал приглашённым сам хозяин вместе с приглашением, и одежда эта была доказательством того, что сидящий за столом не самозванец, что он действительно приглашён на торжество. Как видно, под зваными Спаситель в данном случае имеет в виду тех, кто считал себя мессианским остатком, о котором говорили пророки.

Таким остатком себя считали, прежде всего, фарисеи, которые были уверены, что Мессия придёт, в первую очередь, к ним и ради них: они давно Его ждут, всегда готовы встретить и сделают это не просто с радостью, но и с чувством хорошо исполненного долга: ведь они целью всей своей жизни сделали следование Торе, как они его понимали.

Но и весь народ Божий, конечно, тоже ожидал Мессию, хотя народные представления о Нём были очень далеки от евангельских. Однако при встрече с реальным Мессией всё оказалось совсем не так, как ожидали и фарисеи, и простой народ.

Те, кто, казалось бы, ждал прихода Мессии и наступления Царства, на деле оказались не готовы к тому, чтобы встретить Его и принять принесённое Им Царство. Одних отвлекли заботы и ценности непреображённого мира («поля и торговля»), другие предпочли собственную традицию и собственную религиозность, возненавидев и Мессию, и Царство, никак не вписывающиеся в их представления и не соответствующие их концепциям.

Оставались нищие, бедняки, те, кому нечего терять потому, что они ничего не имеют. Такие люди откликаются охотно. Но им, как и каждому, приходящему на пир, совершенно необходима брачная одежда.

А между тем некоторые из приглашённых, как видно, решили, что они и без того достаточно хороши, что их бедность сама по себе даёт им право на Царство. Но это не так, и пренебрегающие брачной одеждой очень скоро убеждаются, что на Царство не имеет права никто, даже бедняки. Только одежда, выданная Самим Царём, открывает приглашённым и явившимся на порог путь в Царство. А значит, и путь к спасению.

Сегодняшнее чтение предлагает нам ещё одну притчу Иисуса о Царстве — притчу о брачном пире. Для понимания её смысла важно иметь в виду, что отношения между Богом и народом Божиим уже со времён проповеди пророка Осии нередко уподоблялись супружеским. А в контексте учения пророка Иеремии об обновлении союза-завета между Богом и народом Божиим в день пришествия Мессии символом мессианского Царства становится брачный пир.

Притча же Иисуса объясняет, что мешает званым прийти на этот пир. С одной стороны, мешает приверженность ко всему земному, ко всему тому, что заставляет забыть о Царстве (ст. 3–9). Здесь, очевидно, речь идёт о ситуации, сложившейся в народе Божием ещё до плена, когда, собственно, и прозвучала впервые в Израиле мессианская проповедь. В те времена мессианизм действительно был сплошь пронизан политикой, и Царство многими понималось совершенно по-земному, как независимое и сильное еврейское государство, которое будет основано посланным Богом Мессией. Но даже после Вавилонского плена, уже в евангельскую эпоху, народная религиозность предполагала именно такое представление о Царстве. Неудивительно, что этот мессианизм был обречён на поражение: ведь в замысле Божием такого земного царства не было. А между тем неприятие пророков нередко было связано именно с тем, что они говорили о Царстве не то, чего ожидало от них большинство. Неудивительно, что ожидавшие земного царства в конечном итоге приходят к краху: ведь они отвергают подлинное Царство ради собственной идеи. Но проблемы случаются и у тех, кто охотно спешит на брачный пир. Не случайно упоминается в притче человек, вошедший в пиршественный зал не в брачной одежде (ст. 11–14). Казалось бы, странная претензия, учитывая, какой народ собрался на пир (ст. 9–10). Но ведь в те времена праздничную одежду высылал приглашённым хозяин дома, так что им оставалось лишь надеть её. В такой ситуации пренебрежение высланной одеждой означало неуважение к хозяину дома, претензию на то, что у гостя одежда не хуже, а может быть, и лучше той, что прислал распорядитель пира.

Не случайно притча о брачном пире продолжает беседу Иисуса с первосвященниками и старейшинами о «крещении Иоанна»: ведь многих фарисеев останавливало именно то, что они не считали себя нуждающимися в каком-то очищении, будучи уверены, что и без того годятся для Царства. Но, оказывается, мало одного лишь принятия Царства; нужно ещё подлинное смирение, признание собственной неготовности к жизни в нём. И лишь тогда возможно станет одеться в одежду, выданную Царём.

После того как Господь рассказал народу притчу о званых на брачный пир, фарисеи, как пишет евангелист Матфей, пошли и совещались, как бы уловить Его в словах. Итак, именно после этой притчи терпение фарисеев лопнуло, и они начинают искать благовидный предлог для расправы над Иисусом. Почему? Что такое есть в этой притче, что она так досаждает фарисеям? Ответить на это вопрос можно, если приложить эту притчу к себе. Притча не требует специальных разъяснений, по крайней мере для религиозных израильтян, в том числе и фарисеев. Царь и царский пир — известные образы Небесного Царства и воздаяния. Званые на пир — те, кого царь не мог не позвать. Это Его военачальники, губернаторы, первосвященники, виночерпии, помещики: вся элита царства. Очевидно, что фарисеи считали именно себя и свой народ этой элитой, ведь именно Израилю было сказано, что он — избранный удел Вседержителя, народ-богоносец.

Но Назаретский Учитель говорит невозможную вещь: не то, чтобы Царь не захотел позвать своих приближенных и друзей, но сами они не захотели прийти на царский пир. Они предпочли свои дела и свою гордыню и отвергли царское приглашение. Фарисеи ожидают, что Бог в такой ситуации будет ценить их исторические и личные заслуги и поджидать их в одиночестве в пиршественном зале. А Христос говорит, что царь посылает слуг, чтобы они привели кого попало, и царский пир наполняется всяким сбродом, но — готовым откликнуться на царский зов. Для нас это означает, что обрести благоволение Небесного Царя ты можешь только тогда, когда лично отзываешься на Его зов и идешь к Нему, почитая маловажным все остальное. А если полагать, что Он будет тебя ждать потому, что ты такой хороший, то можно остаться и за дверью.

Притча о званных на пир не оставляет никаких сомнений, что это притча именно о нас. Однако среди кого мы? Среди тех, кто были позваны сначала, но отказались? Да, ведь многим из нас было так много дано от рождения, многие из нас родились в благополучных семьях, нам дали хорошее воспитание и образование, то есть мы словно изначально имели в руках этот пригласительный билет к вершинам духа. Но часто оказывалось, что наше прекрасное воспитание и образование может послужить нам к утверждению в обществе, и это так заманчиво звучало... А может, напротив, нам ничего особенно не было дано, обычная советская районная школа, родители вечно пропадали на работе, и дух наш прозябал в нищете. Но потом мы были позваны. И что было дальше? Приведем фрагмент проповеди владыки Антония Сурожского. «И вот тут самая, может быть, непонятная сначала и самая потом изумительная вещь во всей этой притче. Собрался народ; брачный пир полон; входит хозяин; и среди этой пестрой толпы видит одного человека, не облеченного в брачную одежду. Его он приказывает выкинуть вон. Как это понять? Он же пригласил нищих, бродяг, людей, у которых вообще ничего нет; откуда же у других взялась эта брачная одежда? Ведь не ходили же они всю жизнь с припасенной брачной одеждой на тот небывалый случай, что их пригласят на брачный пир?.. Тут надо понять, что происходит, происходило на Востоке в порядке гостеприимства. Приходил странник; будь он богат, будь он беден, его встречал хозяин у дверей своего дома, принимал его, как посланника Божия, склонялся и омывал его ноги, запыленные, раненные, уставшие. Давали ему новую одежду, помазывали его голову, чтобы он мог войти и пировать наряду со всеми самыми богатыми, не униженный, не пристыженный собственной бедностью, чтобы на мгновение он тоже был равен всем, потому что любовь делает людей равными.

И вот один какой-то человек пришел. Его тоже встречали с любовью, ему тоже хотели омыть ноги, помазать главу, дать брачную одежду, но он, вероятно, просто сказал: «Нет, не для того я сюда шел. Мне сказали, что здесь кормят; довольно со всей этой подготовкой, есть хочу!». И он вошел, презирая гостеприимство, без всякого внимания к той любви, которая ему предлагалась; ему сердце хозяина не было нужно, ему нужен был только его хлеб. И не оказалось ему места в этом царстве, где хлеба на всех хватает, но куда входят не иначе как любовью.»

Читая евангельские притчи, мы, так или иначе, ставим себя на место тех или иных персонажей. Возможно тогда ученики видели в образах этой притчи фарисеев и грешников, или иудеев и язычников. Сейчас мы можем вчитываться в нее, видя себя в образе как званых, пренебрегших брачным пиром (ведь нас позвали), так и «злых и добрых», попавших туда незаслуженно (ведь мы этого не заслужили). Но есть нечто общее, объединяющее «званых» и человека «не в брачной одежде» — они не уважают Бога. Мы не раз читали, что главное, к чему мы призваны, главные заповеди Христа — любовь к Богу и к ближнему. Но великое начинается с малого, а если нет малого, то может ли быть великое? Если нет огня любви, можно начать просто со внимания к Божьему Слову и к человеку. Если Он позвал, то говорить, что у нас дела поважнее, или что мы «недостойны такой чести и поэтому не придем» — просто неуважение, все равно как не заметить протянутую руку. Но можно нахамить и по-другому: прийти к Нему, но на своих условиях, сделать царя своим слугой, намеренно смешать свет Царства со своей чернотой.

Пророк прозревает те отдалённые времена, когда Господь воцарится не только в Израиле, но и среди всех народов, узнавших и принявших Его. Восторжествует справедливость, будут низвержены пытавшиеся величаться над народами, и даже крепостные стены будут разрушены, ведь в них больше уже не будет необходимости. На преображённой земле будет обитать праведный народ, очистившийся пред Господом.

Но даже этого мало, и пророк раскрывает перед нами откровение о предстоящей победе над смертью и о воскрешении умерших. Здесь один из важнейших моментов пророческого прозрения Исаии, здесь Господь раскрывает то, что ещё не было в полноте возвещено, однако теперь станет одним из центральных упований верных. Значит, наступит день, когда все увидят, что многие из испытанных человечеством страданий не были бессмысленными, они, как муки роженицы, завершатся новой, невообразимой для нас нынешних жизнью.

Открывая Исаии неизбежность Своей победы над Левиафаном, символизирующим противящиеся Ему силы зла, Господь раскрывает важное понятие о Себе. Гнева нет во Мне, говорит Он, и это значит, что хотя мы сотворены по Его образу и подобию, но Он нам не подобен, как не станет сложное уподобляться простому. Мы заблуждаемся, если пытаемся истолковать Его действия по образцу человеческих страстей и суждений. Не гневом Он движим, когда сокрушает нечестие. Но то, что противится Ему, будет искоренено.

Апокалипсис Исаии — не рассказ о грядущих бедствиях, а провидение торжества Божьего Царства. Отметим для себя некоторые детали, о которых говорит пророк. Победа над врагами Израиля, собирание Израиля из рассеяния, трапеза Господня для всех народов на Сионской горе, открытость путей личной праведности, победа над смертью и воскресение мертвых, поражение змея, радость и веселие в Божьем спасении. Для чего это написано? Может быть, мы призваны соучаствовать в этой победе — своим доверием к пророчеству и согласием с замыслом Божьим.

Наступает середина Великого поста, и потому сегодня мы читаем слова пророка Исайи о победе Божией. Пророк воспевает гимн Всемогущему, и говорит о победе, распространяющейся все шире и шире. В начале отрывка он славит Бога за разрушение богопротивного царства, затем взгляд пророка обращается к спасению бедных и угнетаемых. Он говорит, что благодаря вмешательству Вседержителя, дыхание тиранов было подобно буре против стены, и Он укротил буйство врагов. Но далее пророк говорит о том, что так же, как и земные угнетатели, будут побеждены и укрощены угнетатели совсем иного рода. Господь уничтожит покрывало, лежащее на всех народах, то есть — преграду между всеми людьми и Им Самим. И, наконец, пророк славит победу над самой смертью и страданием: поглощена будет смерть навеки и отрет Господь Бог слезы со всех лиц. Вера в то, что так оно и будет, может быть для нас источником силы во всякое время.

Пророчество Исайи говорит о Воскресении Христовом: «И снимет поношение с народа Своего». Поношение — это не только обиды, страдания и притеснения. Это и ноша греха, которая, как болезнь, как проказа, отделяет человека от Бога и других людей. Это и первородный грех, которым мы отмечены и от которого не можем избавиться, кроме как через смерть и Воскресение в день Суда. И народ Его — это всякий, кто душу свою за Него и Евангелие положит.

Смерть уже поглощена навеки. И радость Воскресения с нами каждый день. И в день последний будет радуга, и Господь восстановит рай на земле, и народ Его взойдёт на гору и будет праздновать свою встречу с Господом и восстановление мира. Мира, каким он был задуман и сотворён в первые дни.

Разговор о духовной жизни Павел завершает призывом к радости (ст. 4). Такой призыв может показаться обычным желанием приободрить читателей послания, чья ситуация, возможно, была не столь простой. Но дело, вероятно, не только в этом. Дело ещё и в том, что радость — отличительный признак жизни Царства. Речь идёт, разумеется, не об обычной человеческой радости. Обычная человеческая радость, конечно, тоже может быть вызвана духовными причинами, но это не всегда бывает так. В данном же случае речь идёт о состоянии, которое внешне похоже на обычную человеческую радость, на самом деле представляя собой не что иное, как реакцию человеческой психики на то дыхание Божие, которым пронизано Царство. Не случайно, упомянув о радости, апостол тут же говорит о смирении («кротости»), о полном предании себя в волю Божию и о мире, как видно, о том самом мире, о котором Спаситель на Тайной Вечере сказал, что он «не от мира сего» (ст. 5 – 7). А вместе с тем он призывает своих читателей к добродетельной жизни, притом не только в том, что касается поступков, но и в том, что касается мыслей (ст. 8).

Очевидно, такая жизнь для человека, пребывающего в нашем, преображающемся, но ещё не до конца преображённом мире, — недостижимый идеал. Очевидно, жить так, как призывает Павел, возможно только в Царстве. И тогда становится понятно, что апостол и предлагает своим филиппийским собратьям жить именно так. Казалось бы, от человека тут мало что зависит, ведь Царство невозможно заслужить никакими человеческими усилиями. Но, с другой стороны, именно от человека в определяющей степени зависит, сможет ли он, приобщившись к Царству, удержать полученное и укорениться в обретённой им новой жизни или нет. Жизнь в Царстве — процесс богочеловеческий, дыхание Бога преображает приобщившегося к жизни Царства человека настолько, насколько сам человек готов отдать себя в руки Божии. И тут именно смирение, то подлинное смирение, которое возможно лишь перед Богом, играет решающую роль, давая возможность Богу преобразить человека и подготовить его к жизни в Царстве настолько, что даже невозможное прежде становится для него возможным. Именно к такой жизни и призывает Павел своих читателей.

Павел особо выделяет смирение («кротость»), без которого путь христианина, а значит, и спасение невозможны. При этом апостол достаточно подробно описывает, что именно означает смирение как духовное состояние. Прежде всего он вслед за Христом призывает адресатов своего послания ни о чём не заботиться, отдавая всё Богу, к Которому и призывает их Павел обращаться со всеми своими желаниями.

Казалось бы, просто, но на деле такая простота оказывается достижимой совсем не легко. В самом деле: чтобы так жить, надо осознать, что сама наша жизнь нам не принадлежит. Фактически оно так и есть, и Библия говорит об этом совершенно ясно: человека делает человеком то «дыхание жизни», которое Бог «вдувает» ему «в ноздри» при сотворении, а дыхание это принадлежит Богу, но никак не человеку.

Однако осознание того, что его жизнь принадлежит Богу, падшему человеку даётся с большим трудом. Тут нужно прямое Божье вмешательство, нужен тот самый мир, о котором Сам Иисус говорит, что он не от мира. Не от мира в том смысле, что в природе, в мире, в том пространстве, которое древние греки называли космосом, его не найти, он — принадлежность Царства, которое тоже не от мира сего. Человек переживает его именно как мир, как внутреннюю тишину, которая останавливает, угашает в человеке все духовные движения, связанные с падшей человеческой природой.

Духовное «я» человека, которое апостол здесь, как и в других своих посланиях, называет греческим словом, буквально означающим «ум», в падшем состоянии неизбежно подпадает под власть той природы, которую по замыслу Божию должно было контролировать и направлять. Между тем, быть христианином означает включиться в отношения, связывающие Сына с Отцом, так, чтобы вся духовная жизнь человека протекала в пространстве этих отношений. Без прямого воздействия дыхания Царства, освобождающего человека от власти его собственной природы и погружающего его во внутреннюю тишину, войти туда невозможно. А из внутренней тишины уже можно войти внутрь отношений Отца и Сына, «сохранить сердца и мысли во Христе Иисусе», как называет это Павел.

Но чтобы там удержаться, чтобы не выпасть из духовного пространства отношений Отца и Сына, нельзя допускать в свою духовную жизнь никаких интенций и даже мыслей, кроме тех, которые «добродетель и похвала». Иначе никакого духовного пути не получится: человек сможет лишь иногда и совсем ненадолго соприкасаться с Царством и его жизнью, но войти туда не сможет. Вот об этом и напоминает апостол в конце своего послания.

Разговор о духовной жизни Павел завершает призывом к радости (ст. 4). Такой призыв может показаться обычным желанием приободрить читателей послания, чья ситуация, возможно, была не столь простой. Но дело, вероятно, не только в этом. Дело ещё и в том, что радость — отличительный признак жизни Царства. Речь идёт, разумеется, не об обычной человеческой радости. Обычная человеческая радость, конечно, тоже может быть вызвана духовными причинами, но это не всегда бывает так. В данном же случае речь идёт о состоянии, которое внешне похоже на обычную человеческую радость, на самом деле представляя собой не что иное, как реакцию человеческой психики на то дыхание Божие, которым пронизано Царство. Не случайно, упомянув о радости, апостол тут же говорит о смирении («кротости»), о полном предании себя в волю Божию и о мире, как видно, о том самом мире, о котором Спаситель на Тайной Вечере сказал, что он «не от мира сего» (ст. 5 – 7). А вместе с тем он призывает своих читателей к добродетельной жизни, притом не только в том, что касается поступков, но и в том, что касается мыслей (ст. 8).

Очевидно, такая жизнь для человека, пребывающего в нашем, преображающемся, но ещё не до конца преображённом мире, — недостижимый идеал. Очевидно, жить так, как призывает Павел, возможно только в Царстве. И тогда становится понятно, что апостол и предлагает своим филиппийским собратьям жить именно так. Казалось бы, от человека тут мало что зависит, ведь Царство невозможно заслужить никакими человеческими усилиями. Но, с другой стороны, именно от человека в определяющей степени зависит, сможет ли он, приобщившись к Царству, удержать полученное и укорениться в обретённой им новой жизни или нет. Жизнь в Царстве — процесс богочеловеческий, дыхание Бога преображает приобщившегося к жизни Царства человека настолько, насколько сам человек готов отдать себя в руки Божии. И тут именно смирение, то подлинное смирение, которое возможно лишь перед Богом, играет решающую роль, давая возможность Богу преобразить человека и подготовить его к жизни в Царстве настолько, что даже невозможное прежде становится для него возможным. Именно к такой жизни и призывает Павел своих читателей.

Павел особо выделяет смирение («кротость»), без которого путь христианина, а значит, и спасение невозможны. При этом апостол достаточно подробно описывает, что именно означает смирение как духовное состояние. Прежде всего он вслед за Христом призывает адресатов своего послания ни о чём не заботиться, отдавая всё Богу, к Которому и призывает их Павел обращаться со всеми своими желаниями.

Казалось бы, просто, но на деле такая простота оказывается достижимой совсем не легко. В самом деле: чтобы так жить, надо осознать, что сама наша жизнь нам не принадлежит. Фактически оно так и есть, и Библия говорит об этом совершенно ясно: человека делает человеком то «дыхание жизни», которое Бог «вдувает» ему «в ноздри» при сотворении, а дыхание это принадлежит Богу, но никак не человеку.

Однако осознание того, что его жизнь принадлежит Богу, падшему человеку даётся с большим трудом. Тут нужно прямое Божье вмешательство, нужен тот самый мир, о котором Сам Иисус говорит, что он не от мира. Не от мира в том смысле, что в природе, в мире, в том пространстве, которое древние греки называли космосом, его не найти, он — принадлежность Царства, которое тоже не от мира сего. Человек переживает его именно как мир, как внутреннюю тишину, которая останавливает, угашает в человеке все духовные движения, связанные с падшей человеческой природой.

Духовное «я» человека, которое апостол здесь, как и в других своих посланиях, называет греческим словом, буквально означающим «ум», в падшем состоянии неизбежно подпадает под власть той природы, которую по замыслу Божию должно было контролировать и направлять. Между тем, быть христианином означает включиться в отношения, связывающие Сына с Отцом, так, чтобы вся духовная жизнь человека протекала в пространстве этих отношений. Без прямого воздействия дыхания Царства, освобождающего человека от власти его собственной природы и погружающего его во внутреннюю тишину, войти туда невозможно. А из внутренней тишины уже можно войти внутрь отношений Отца и Сына, «сохранить сердца и мысли во Христе Иисусе», как называет это Павел.

Но чтобы там удержаться, чтобы не выпасть из духовного пространства отношений Отца и Сына, нельзя допускать в свою духовную жизнь никаких интенций и даже мыслей, кроме тех, которые «добродетель и похвала». Иначе никакого духовного пути не получится: человек сможет лишь иногда и совсем ненадолго соприкасаться с Царством и его жизнью, но войти туда не сможет. Вот об этом и напоминает апостол в конце своего послания.